возможно, немного теряется, потому что я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.
Он подходит ко мне, и мужчина слева от меня отпускает мои волосы, позволяя мне повернуться лицом к Отцу, который теперь стоит передо мной. Другой мужчина вынимает руку из-под моего поношенного платья, слегка порвав его при этом. Отец молча ждет, приподняв серебристую бровь, с выражением нетерпения на лице, которое я видела у него много раз за эти годы.
— Что ж, джентльмены, вот ваш гребаный агнец.
Я замираю на месте.
Острое, жгучее ощущение возникает глубоко в моей груди, когда мое дыхание угрожает выдать мой страх. Я не совсем уверена, что мне следует делать в данный момент, но решаю, что больше всего на свете он хотел бы, чтобы я выполнила все его просьбы, и, честно говоря, это, возможно, самый безопасный вариант для меня. Не говоря ни слова, он берет меня за руки и сжимает их так, как он это делает перед началом наших игр.
У нас с Отцом всегда было молчаливое взаимопонимание. Мы понимаем друг друга так, как это бывает с годами близкого знакомства, что делает сохранение тайны практически невозможным. Но когда я смотрю на единственного мужчину, которого я когда-либо знала, я не вижу ничего, кроме крушения, боли и гнили, и на меня накатывает страх, сильнее, чем любая из волн, которые я видела сегодня снаружи во время шторма.
Он убил мою мать.
Я не знаю, почему я иногда забываю об этом. Я просто забываю. Зло, клубящееся в его радужках, пробуждает мои воспоминания, потому что такое же выражение было у него в ту ночь, когда он лишил ее жизни.
Он собирается убить и меня тоже?
Тяжесть этой мысли камнем ложится мне на грудь, и мое тело начинает дрожать. Я на долю секунды закрываю глаза, собираясь с силами. Не хочу, чтобы они увидели мой страх. Им нравится страх. Если он убьет меня, мой незнакомец, скорее всего, умрет с голоду. Если он убьет меня, они могут найти его и причинить ему такую боль, что он будет молиться, чтобы голод убил его.
— Встань, — приказывает Отец, и я выполняю его указание, поднимаясь на ноги. Я не вижу, что у меня есть выбор. Мои руки все еще зажаты между его большими ладонями, и мужчины рядом со мной расступаются, давая нам с отцом немного пространства. Спасибо небесам за маленькие чудеса.
— Давай окажем нашим гостям теплый прием, дитя, — говорит Отец, подталкивая меня к стене пещеры. Именно здесь он любит начинать наши игры.
Они будут смотреть, как мы с отцом играем вместе, как это делает Урса?
Нет, Отец не допустил бы этого.
Отец берет меня за плечи и прижимает спиной к камню.
— Дьякон Фалон, не окажете ли вы честь снять грязное платье этой шлюхи?
Нет.
Он не может позволить им это сделать? Я хочу сказать им, чтобы они не трогали меня. Я хочу, чтобы они оставили меня в покое и дали поспать. Они могут оставить свою еду себе.
Я больше не голодна.
Мужчина, дьякон Фалон, подходит ближе. Его высокая смуглая фигура возвышается надо мной, когда он тянется к подолу моего платья и снимает его через голову. Его взгляд скользит по моему телу, останавливаясь на ранах на боку, затем на месте между ног. Я отвожу взгляд. Я не хочу видеть его лицо, но я чувствую на себе их взгляды, когда отец сокращает расстояние между нами, давая мне немного времени на то, чтобы осознать пристальный взгляд остальных.
Не задумываясь, я поднимаю руки и развожу их в стороны, мышечная память берет верх. Он берет меня за запястье и защелкивает на нем наручники, затем переходит к другому, застегивая их со звоном, который эхом разносится вокруг нас. Он указывает на другого мужчину, кажется, Джереми, который затем выходит из тени и встает рядом с дьяконом Фалоном. Пламя свечей отражается в его темных, голодных глазах, и я отвожу взгляд, потому что мои губы дрожат, угрожая выдать меня. Я прикусываю язык, чтобы не выдать себя больше, чем они, без сомнения, собираются узнать.
— Свяжи ей ноги, — приказывает отец, и Джереми опускается на одно колено, сковывая мою левую лодыжку, а затем правую, не отрывая взгляда от моего влагалища.
Я чувствую его тяжелое дыхание на своей коже и еще сильнее прикусываю язык. Металлический привкус крови наполняет мой рот, когда я сдерживаю рыдания.
Как Отец мог допустить, чтобы это случилось?
Я думала, он любил меня.
Я знаю, что он не идеален и иногда совершает плохие поступки, но я тоже.
— Угощайтесь, джентльмены. Делайте с ней, что хотите. Наполните ее своим семенем и не тратьте впустую ни капли, — приказывает Отец и отходит в сторону.
Он не может быть серьезным.
Подожди, он же не собирается оставить меня здесь наедине с ними, правда?
Я умоляюще смотрю в его холодные, цвета обсидиана, глаза. Молча умоляя его не делать этого. Но уголок его рта приподнимается в полуулыбке, и мой желудок сжимается, когда меня захлестывает волна тошноты.
Нет. Нет. Нет.
— Спасибо, Отец Гримсби. Мы точно знаем, что делать.
Он не может позволить им так поступить со мной!
— Мы в мгновение ока наполним тебя сполна, — шепчет один из мужчин мне в щеку, когда силуэт отца растворяется в темноте, оставляя меня наедине с сатанинскими тварями, словно я ничто.
Мое зрение затуманивается, когда на глаза наворачиваются слезы, но я не даю им пролиться. Моя челюсть отвисает, когда кровь стекает с губ и стекает по подбородку. Фалон замечает это и наклоняется ближе, чтобы провести языком по крови, стекающей у меня изо рта. Я сосредотачиваюсь на звуке Отцовских шагов, когда он удаляется, на чем угодно, только не на пальцах, скользящих по моему телу, и не на злобном мужчине, парящем у меня между ног.
— Как ты думаешь, Фалон, она сладкая на вкус? — спрашивает Джереми, и я чувствую его дыхание на своей чувствительной коже.
— Есть только один способ выяснить это, не так ли? Почему бы тебе не трахнуть ее прелестную киску своим язычком? Пока я буду трахать ее упругую попку.
Я сдерживаю стон и зажмуриваю глаза. Я хочу брыкаться и кричать, но это было бы бессмысленно. Я прикована, бессильна против них.
— Не волнуйся, Голубка. Я буду делать это снова, и снова, и снова, — шепчет Фалон, прежде чем языком лижет мочку моего уха и втягивает ее в рот. — Ты должна поблагодарить нас, правда. Без нас
