слезы наполняют уголки ее глаз.
— Но я должен, — говорю я ей, и с каждым словом мой голос становится тише.
— Я знаю, — отвечает она, и одинокая слезинка скатывается по ее лицу.
Словно повинуясь инстинкту, я придвигаюсь ближе и провожу губами по ее влажной щеке, прежде чем прошептать:
— Я сделаю это быстро, обещаю, но мне нужно, чтобы ты устроила им шоу, — говорю я, сильнее вонзая нож в ее кожу левой рукой и поднимаю другую руку вверх по ее телу, обхватывая ее грудь.
— У меня больше ничего не осталось, что я могла бы отдать. Они забрали все. То, что ты делаешь, лишая меня жизни, — это проявление доброты.
Я наклоняюсь и целую ее, но она не отвечает на мой поцелуй. Хорошо. Они не хотят, чтобы она этого хотела. Я не хочу, чтобы она этого хотела. Не потому, что мне нравится ее борьба или сопротивление, а потому, что это полный пиздец, и ничто и никто не заслуживает такого отношения.
— Ты знаешь, где они их держат? — глупо спрашиваю я. Выкладывать все на кон — худшее, что я могу сейчас сделать, но я в отчаянии. Я просто хочу, чтобы все это закончилось. Я не думаю, что смогу вынести это сейчас. И даже не быть тем, кто примет это. Не в этот раз.
— Церковь, — шепчет она.
Какая, на хрен, церковь?
Я убираю руку с ее груди, скольжу вниз, обхватываю ее киску и, слегка покачав головой от отвращения, начинаю водить по ней пальцами.
— Мне чертовски жаль, — срываюсь я на шепот, и она извивается подо мной. Нож, все еще прижатый к ее горлу, разрезает ей кожу, и она кричит от боли. Она делает это нарочно, потому что выражение ее лица говорит совсем о другом.
— Моя дочь, Микайя, ей всего семь лет. Они забрали ее, — ее тихий голос срывается и дрожит, и я чувствую, как кровь стучит у меня в ушах от хладнокровной ярости.
Если ее дочери семь лет, то она, должно быть, родила ее, когда ей было не больше четырнадцати. Я смотрю на нее сверху вниз, позволяя ей прочесть на моем лице молчаливое послание, говорящее о том, что я собираюсь сделать. Она слегка кивает. Затем, мгновение спустя, я вгоняю в нее свой член, а она отчаянно брыкается и извивается, пытаясь оттолкнуть меня, и хриплым от боли голосом умоляет меня остановиться.
К горлу подкатывает желчь, но ее следующие слова заставляют мои мысли закручиваться в спираль, и я переключаю внимание с чувства вины за то, что я делаю, на ее слова.
— Церковь, — продолжает она повторять. Я хочу спросить, почему. Вместо этого я кладу свободную руку ей на макушку, ерошу ее темные волосы, а затем откидываю их назад, ударяя кулаком по спинке кровати с каждым толчком, создавая у них иллюзию, что с каждым звуком происходит все больше борьбы.
— Я обещаю тебе. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти твою дочь, — шепчу я ей на ухо между затрудненными вдохами.
Затем я втягиваю языком мочку ее уха в свой рот и сильно прикусываю. Ее кровь скапливается у меня во рту, когда зубами я прокусываю ее кожу, отрывая всю мочку, и с силой откидываю голову назад.
На этот раз ее крики звучат по-настоящему.
Она зажмуривает глаза, пытаясь справиться с болью. Мне так чертовски жаль. Мне жаль. Но я этого не говорю. Я хочу. Вместо этого я ничего не говорю, пока она стонет от боли, которую я ей причиняю.
— Скажи ей, что я любила ее… до своего последнего вздоха. Что все, что я делала, я делала ради нее. Чтобы спасти ее. Чтобы найти ее. Скажи ей, пожалуйста. Но самое главное. Скажи ей, что я горжусь ею и буду наблюдать за ней с небес, — она задыхается, ее теперь уже тихий голос срывается, когда кровь и слезы смешиваются вместе, покрывая наши покрытые шрамами обнаженные тела. — Скажи ей, что ее мама любит ее больше, чем все звезды, — всхлипывает она, и я знаю, что мне нужно сделать. Это самый позорный и непростительный поступок, который я когда-либо совершал в своей жалкой, никчемной жизни.
— Я обещаю. Я должен попрощаться, Ангел. Я смогу довести это до конца, только если не услышу, как ты плачешь.
— Спасибо. Я не ненавижу тебя за это. Пожалуйста, просто спаси мою малышку.
— Я умру, пытаясь, — говорю я, прежде чем снова прижаться губами к ее губам, только на этот раз она целует меня в ответ.
Я крепче сжимаю нож, отводя его от ее горла, затем слегка отклоняюсь назад. Не давая себе времени на раздумья, я вгоняю нож, прямо ей между глаз, изо всех сил, какие у меня еще остались, и теперь ее кровь стекает с моего лица. Я двигаю своим телом, оставаясь на месте достаточно долго, чтобы это выглядело убедительно, когда я имитирую свое освобождение, ненавидя каждую минуту, каждую секунду, когда я дышу после этого.
Чувство вины сжимает когтями мое разбитое, порочное сердце, и это все, что я могу сделать, чтобы не превратить эту комнату в кровавую бойню, начиная с Валери. Но я только что дал обещание. И, может, это и немного, но я не могу ее подвести.
Я медленно отстраняюсь от нее, запечатлевая в памяти ее лицо и эту сцену. Я заслуживаю того, чтобы увидеть последствия того, что я натворил, и жить в муках, которые, несомненно, будут преследовать меня, пока я не превращусь в груду гнилых костей.
— Это было так романтично! — вопит Валери, подпрыгивая на одном месте и хлопая в ладоши как сумасшедшая.
Кто-нибудь, засуньть этой гребаной пизде рыбу в рот.
— Это была самая визуально поэтичная вещь, которую я когда-либо видел.
Это говорит один из телохранителей. Я поворачиваю голову в его сторону. У него такой блеск в глазах, словно он только что впервые встретил своего кумира. Его лицо мне знакомо, и мне требуется не более трех секунд, чтобы сообразить, что он работает на президента.
Как, черт возьми, уместно, что он здесь.
— А теперь, почему бы тебе не пойти и не принять душ, Рен? Как бы ни было завораживающе видеть, что ты весь в крови этой сучки, нам нужно успеть на самолет.
Если повезет, он упадет с неба.
На этой ноте я отворачиваюсь, выхожу из комнаты и направляюсь прямиком в ванную, запирая за собой дверь. Я кладу руки по обе стороны раковины и смотрю на себя в зеркало. Я
