открываю кран и лихорадочно смываю кровь с лица, шеи и рук.
Я — грязь.
Я — порождение смерти и боли.
Я разбит вдребезги, и если я выберусь из этого живым, моя разбитая душа навсегда останется пленником этой ночи. Они, наконец, отняли у меня то, над чем я с таким трудом трудился весь прошедший год.
Мою человечность.
Глава 11
ЭРЛИ
Настоящее время
Это такое жестокое противоречие, что мир, столь одаренный в создании такой красоты, может в то же время питать тех, в чьих жилах так глубоко течет тьма, что они способны причинить кому-то боль, подобную той, которую они причинили моему незнакомцу.
Мой взгляд скользит по рельефу его мускулов, по десяткам серебристых шрамов, оставленных на его сильном, подтянутом теле. Крошечные песчинки прилипли к его загорелой коже, и я испытываю искушение протянуть руку и стряхнуть их, но передумываю.
— Ты наконец-то пришла, чтобы забрать меня? — бормочет он. Его глубокий, хрипловатый голос со сна и сухой, как будто он несколько дней не пил воды. Я действительно пыталась добраться до него раньше, но была слишком слаба, чтобы рисковать и плыть вплавь.
С тех пор, как я видела его в последний раз, прошло три дня, а он так и не поел. Я бросаю взгляд на пустые бутылки из-под воды, смятые и разбросанные по всей пещере, жалея, что не могу предложить ему больше, чем те три, что принесла с собой сегодня. На этот раз отец оставил мне только пять, и я пила из одного понемногу, чтобы он не заметил, что у меня кончается вода быстрее, чем обычно.
Мои шаги мягки и бесшумны, когда я на цыпочках подхожу к его телу, распростертому на каменном полу. Он лежит на боку, спиной ко мне, положив щеку на окровавленные руки, используя их как подушку. Я опускаюсь на колени рядом с ним и дрожащими пальцами убираю прядь его черных, растрепанных волос с шеи и осторожно касаюсь его плеча, чтобы разбудить. Когда он не двигается, я снова толкаю его в плечо, на этот раз чуть сильнее, осторожно, чтобы не потревожить его тело слишком сильно, не желая снова открывать раны или усугублять темно-фиолетовые синяки, покрывающие его ребра. Его тело вздрагивает от прикосновения, но ответа по-прежнему нет.
Внутри моей груди покалывает, когда страх сжимает мое сердце. От мысли о том, что с ним может быть что-то не так, у меня сводит живот. Я знаю, что он не ел уже несколько дней, но я почти уверена, что прошло не больше трех.
Как так получилось, что мне удалось сохранить жизнь моим домашним паукам, питаясь только комарами и молью, но у меня проблемы с домашним человеком?
Я подползаю ближе к его голове, все еще стоя на коленях, и прикладываю палец к его ноздрям, чтобы почувствовать хоть какие-то признаки воздуха. Легчайшее дуновение касается моей кожи. Я совсем не уверена, что этого будет достаточно, чтобы сохранить ему жизнь, но я не оставлю это на волю судьбы.
Из последних сил, которые у меня есть, я двигаю его тело, толкая и оттягивая, пока, наконец, он не переворачивается на спину. Секунду спустя я без колебаний седлаю его.
Я займусь его ранами, когда буду уверена, что он не умирает.
От этого движения он издает стон, но не более того. Находясь на грани паники и беспомощности, я прижимаюсь ухом к его груди, заглушая шум волн, сосредотачиваясь только на ровном биении его сердца. Я понятия не имею, что делаю, но глухой стук у меня под ухом достаточно силен, чтобы вселить в меня надежду. Я слегка отклоняюсь назад, опускаю руку, чтобы ударить его по лицу, и чувствую, как что-то толкается у меня между бедер. Мне требуется всего секунда, чтобы осознать реальность своего положения, и я начинаю соскальзывать с его тела, но прежде чем успеваю это сделать, пещеру наполняет звук сдвигаемых цепей. Затем его теплая рука мягко ложится мне на бедро, удерживая на месте.
Паника захлестывает меня, и мое дыхание становится поверхностным. Я хватаю его за руку, пытаясь убрать ее, но в следующее мгновение меня подбрасывает в воздух, и, прежде чем я успеваю осознать, что происходит, я оказываюсь под ним. Его вес давит на меня, неровная поверхность впивается мне в спину. Его предплечье прижимается к моей шее, холодное прикосновение кандалов впивается в кожу, а выражение его лица становится таким, что я могу описать его только как смертоносное.
Он морщит лоб и слегка отстраняется, пронзая меня взглядом очаровательных голубых глаз. Они прекрасны, ярки, как небо. Но меня привлекает темнота в их глубине. Это то, что я чувствую, а не вижу, сила, которая танцует вместе с созвездиями, когда он смотрит на меня, его напор настолько силен, что может прожечь меня насквозь.
Он убирает руку с моей шеи, кладя ее где-то над моей головой, но его тело остается прижатым к моему, неподвижным, его глаза изучают меня.
— Скажи мне, что ты настоящая, — его голос едва слышен, но мягкость его тона не скрывает страха, или, может быть, это облегчение? Трудно сказать. Страх кажется неправильным. Он явно одерживает верх. Тем не менее, в данный момент все это не имеет значения. Единственное, что имеет значение, — это то, что с ним все в порядке.
Я чувствую, как тысячи маленьких паучков бегают по моей груди, но я держу нервозность под замком, не решаясь показать ему мою реакцию на него.
Я чувствую, как интенсивный энергетический обмен окутывает меня изнутри, притягивая к нему. Как будто наши души общаются. Рассказывая друг другу то, что мы не можем выразить словами. Между нами возникает невысказанное понимание, которого у меня не было ни с кем другим.
Даже с Отцом.
Я веду себя нелепо. Это просто реакция моего тела на него. Ничего больше. Отцу не нравится, когда я его не слушаюсь, и у меня возникает неприятное чувство, что все мои мысли неправильны.
Отец был бы в ярости.
Я не уверена, что мой незнакомец так же неумолим, и не могу сказать, что горю желанием проверить эту теорию.
— Ты жива, — выдыхает он, но это больше похоже на мольбу, чем на утверждение.
Конечно, я жива. А почему не должна?
Выражение его лица — это запутанный клубок, который я отказываюсь пытаться распутать, поэтому я набираюсь смелости и бросаю на него взгляд, который требует, чтобы он отошел от моих обнаженных ног, надеясь, что это
