итоге я отворачиваюсь первой, осознав, что губы Брэна по-прежнему прижаты к моей щеке. Тот факт, что я снова попала в идиотское положение на глазах у этого парня, материализуется у меня в сильнейшее головокружение. Я отталкиваю бывшего и забегаю обратно в кабинку, захлопываю дверь и запираю ее изнутри, пока он снова не сломал мою решимость.
Я стою, прислонившись спиной к двери, и пытаюсь отдышаться. Брэн не сможет открыть замок, но тошнота, поднимающаяся к горлу, заставляет меня сделать все, чтобы избавиться от ее причины. Я тяжело дышу, и мне приходится прижать ладонь к груди, чтобы успокоиться.
– Все хорошо, все хорошо, – повторяю я шепотом, пока дыхание не приходит в норму, а чувство обреченности не отпускает меня.
Со стоном я бью себя ладонью по лбу. Но у меня нет времени рассуждать о собственном идиотизме или посылать проклятия вселенной, потому что из своего офиса появляется Кевин с прищуренными глазами. Я быстро поднимаю жалюзи, снова открывая себя публике.
– Вернись к работе, – выплевывает он сквозь сжатые зубы, и, когда я говорю «выплевывает», я имею в виду – буквально выплевывает. Это мерзко. Солнечный луч, проникший в мрачный офис, подсвечивает маленькие капельки, вылетающие у него изо рта и рассыпающиеся по полу.
Он резко тычет большим пальцем в направлении окна. Я подавляю желание саркастически отсалютовать ему, поскольку он ведет себя как сержант, а не менеджер билетной кассы, чья самая большая ответственность заключается в том, чтобы выбирать раз в месяц канцелярские принадлежности по каталогу. И это притом, что в основном вся работа делается на компьютере…
Как и ожидалось, желающих попасть в средневековый замок во вторник днем оказалось не так уж много. На самом деле в течение следующих трех часов я обслужила четырех человек, причем один из них перепутал нас с информационным центром и спросил меня, где тут ближайший туалет. Гвардеец тоже больше не возвращался. Может быть, я поторопилась с паникой, и он вовсе не меня искал. По крайней мере, хотя бы об этом можно сейчас не беспокоиться, но отсутствие работы освобождает кучу времени на размышления о Брэне, так что, когда стрелка часов наконец-то подползает к пяти, у меня уже ноги сводит от желания уйти.
Выглянув из окна проверить, не маячит ли на горизонте мой гад ползучий бывший, я выскальзываю из офиса и быстро возвращаюсь в Тауэр. Охранник Боб улыбается мне, и мое напряжение спадает. Никто не может последовать за мной сюда; я в безопасности за этими стенами.
Не обремененная тяжеленной сумкой с деньгами, я снова выбираю живописный маршрут – по Водному переулку, через арку Кровавой башни и вверх по Бродуокским ступеням во двор. Я иду вверх по лестнице и уже вижу пушистый верх медвежьих шапок гвардейцев, которые заканчивают свой караул на сегодня, как вдруг меня снова зовут по имени.
– Марго! Подожди!
– Да господи, ради всего свя… – бормочу я, пока Брэн бежит по направлению ко мне через арку.
Не желая выставлять напоказ грязное белье посреди замка, я продолжаю подниматься, но его длинные ноги догоняют меня, как раз когда я прохожу мимо двух караульных будок с часовыми у Королевской сокровищницы.
Он снова хватает меня за руку и тянет к себе.
– Как ты вообще сюда попал? – спрашиваю я сквозь зубы, стараясь не привлекать внимания.
– Энди меня впустила. – Он кивает на лестницу, по которой нас догоняют Энди с Самантой. Склонившись друг к другу, они смотрят на нас и перешептываются. Я с такой силой сжимаю кулаки, что мои обгрызенные ногти впиваются в ладони.
– Почему ты убежала? После всего, что я для тебя сделал, я не заслуживаю такого обращения. – Меня наполняет холодная пустота. Он имеет в виду маму.
Я снова пытаюсь высвободить руку из его железной хватки. И снова, с еще большей силой, он притягивает меня к себе, так что у меня выступают слезы на глазах. Он наклоняется ко мне.
– НАЗАД! – гремит по двору голос. Мы оба подпрыгиваем, от удивления Брэн сразу отпускает меня. Я нахожу источник звука: один из гвардейцев стоит перед будкой, он делает пару шагов на месте, впечатывая ботинки в бетон, и снова замирает по стойке смирно. И только глаза компрометируют его беспристрастность. Он смотрит на нас с Брэном, а мы, остолбенев, смотрим на него.
Его голос эхом разлетается по всему Тауэру, из-за чего на нас обращают внимание уже все служащие, собирающиеся домой. В окне дома у Брэна за спиной возникает круглое лицо доктора. У меня перехватывает дыхание, и я тру пальцы о ладони; они легко скользят по влажной коже, и я сжимаю и разжимаю кулаки с такой скоростью, что руки снова высыхают.
А потом я делаю то единственное, что умею. Я убегаю. Ну, на самом деле как раз убегать-то я и не умею. Скорее я просто быстро иду к ближайшему выходу за Сокровищницей. Двадцать шагов кажутся двадцатью милями. И с каждым шагом мои ноги тяжелеют, и слезы катятся по лицу. Я ощущаю себя абсолютно голой, и это чувство не стало бы сильнее, даже будь я действительно без одежды.
Оба гвардейца смотрят, как я приближаюсь, поскольку мне необходимо миновать их, чтобы сбежать. Тот, который ближе к выходу, тот, который и пришел мне на помощь и в то же время так сильно все усложнил, пристально на меня смотрит, когда я прохожу мимо. Сквозь слезы я смотрю на его лицо, напряженное и лишенное выражения, и его суровые черты только добавляют веса моему унижению.
Я останавливаюсь перед ним и резко вытираю слезы тыльной стороной ладони. Снова вижу те же самые вихри цвета питерсита. Мне слишком хорошо знакомы эти глаза.
Рыдание, закипающее в груди, гонит меня от него прочь. Идя домой – в мою личную крепость, – я оглядываюсь, чтобы убедиться, что меня никто не преследует, и вижу Годдерса, бифитера, все еще одетого в форму, со шляпой, зажатой между рукой и круглым животом, который выпроваживает Брэна вниз по лестнице. Маленькая милость.
Глава 5
– Лучше бы я влепила ему пощечину, – сообщаю я Люси, стоя в дверях на балкон. Она исполняет пару танцевальных движений своей блестящей шейкой и приятно чирикает. – Или хотя бы сказала что-нибудь этакое… даже не знаю, например: «Единственное, чего ты заслуживаешь, – это провести ночь у позорного столба наедине с тридцатью бифитерами и ведром с вороньим дерьмом».
Чопорная ворониха отворачивается, словно смутившись.
– Окей, окей, тогда, может, просто пусть навсегда остается в подземелье Белой башни.
