мои мысли и сделают то, на что у меня недостает мужества.
Даже не знаю, зачем я вообще снова включила телефон. Он сразу зазвонил, и, когда я дождалась окончания звонка, немедленно пришло сообщение.
Брэн: Пожалуйста, ответь на мой звонок, Мэгги. Х
Я убираю телефон в карман, не отвечая на сообщение, он снова звякает.
Брэн: Пожалуйста х
Брэн: Прости меня за вчерашнее…
Собрав остатки воли в кулак – а собирать-то почти и нечего, – я швыряю телефон в ящик стола. Руки чешутся снова посмотреть на экран, ответить, но я занимаю себя тем, что смотрю в окно. Я провожу утро, игнорируя звук непрерывного жужжания и представляя себе, что я похищенная принцесса, запертая вдали от мира. Я воображаю, что прекрасный принц уже спешит мне на помощь, чтобы убить злого короля Кевина и его двуглавого дракона.
«Мэгги, Мэгги!» – скажет он хриплым после тяжелого боя голосом, дыша так, как герои дышат в кино, когда наконец находят героиню и так полны любовью, что только и могут, что держать ее в объятиях и повторять ее имя. Он отведет волосы с моего лица и приподнимет мой подбородок руками, испачканными в крови, и его сине-зеленые глаза скажут мне все, что он не в силах произнести. Он наклонится ко мне и прошепчет…
– Мэм! – От стука в стекло я вздрагиваю и выпадаю из мечты на самом интересном месте. Рука, которая только что приподнимала мой подбородок, соскальзывает с края стола, и я падаю лицом в клавиатуру.
– О черт. – С той стороны стекла стоит гвардеец; он все еще не опустил кулак, которым колотил по стеклу, застыв в шоке от моей непреднамеренной попытки вырубить себя.
– Вы в порядке?
Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я вижу в стекле отражение своих таких же. Я потираю лоб, синяк с прошлой ночи еще болит. Кивая, я неловко улыбаюсь, но выброс адреналина оттого, что я вижу его, притупляет боль.
Гвардеец стоит по стойке смирно, фуражку держит под мышкой; он в мундире, белый кожаный ремень туго стягивает талию. Он явно напряжен – об этом говорят и строевая стойка, и обеспокоенное лицо. Охряные кудри падают ему на лоб, и он убирает их назад, позволяя мне рассмотреть его глаза и маленькую родинку над левой бровью. И еще одну – у него на шее, прямо над воротником. И под губой. Мама всегда говорила, что такие родинки помечают место, куда тебя в прошлой жизни поцеловала твоя родственная душа, и что поэтому я вся в веснушках. «Тебя в прошлой жизни любили так же, как любят в этой», – говорила она, покрывая шутливыми поцелуями мое лицо.
– Да, в порядке. Прошу прощения, – отвечаю я, потирая лицо. Уверена, что вся щека у меня в отпечатках пластиковых клавиш. – В облаках витаю…
Он откашливается и выпрямляется. Складка между бровями исчезает, и его лицо снова принимает бесстрастное выражение. Очевидно, он готовится отчитать меня за то, что я вчера приставала к нему под дождем.
– Чем я могу помочь? Вы ведь в курсе, что вам не нужен билет, чтобы попасть внутрь? – шучу я, чтобы разрядить обстановку. Естественно, он не смеется.
– Я… – начинает гвардеец, но замолкает. Он мнется и наклоняется к окошку. – Я просто хотел… – Он снова замолкает и кладет фуражку на выступ под окошком.
– Подождите.
Гвардеец подбирается и отодвигается от окна. Я выключаю компьютер, хватаю телефон из ящика и выхожу к нему наружу. Надо сказать, что во мне пять футов девять дюймов росту [10], и я всегда чувствую себя великаном, стоя рядом буквально с кем угодно. Но этот джентльмен, должно быть, ростом как минимум шесть футов три дюйма, а чувство собственного превосходства добавляет ему еще дюймов шесть. Для большинства это унизительно – ощущать себя маленьким, а мне помогает спрятаться, почувствовать себя защищенной от непроизвольно вытаращенных глаз, которые следят за мной. Я чувствую себя в безопасности, стоя в его тени.
– Я там практически ничего не слышу, – говорю я ему. Это невинная ложь; звук там действительно немного приглушенный, но, помимо всего прочего, любые разговоры через стекло, кроме покупки билетов и передачи денег, выглядят несколько странно. Я не обращаю внимания на пертурбации, творящиеся у меня в животе.
Он снова прокашливается.
– Я приходил вчера, мэм…
– Пожалуйста, называйте меня Мэгги. Ну, то есть если хотите, то можете обращаться ко мне «мэм», но для меня это всегда звучит как «мам», и я чувствую себя старой.
Он стоически кивает и продолжает:
– …но мне сказали, что вчера у вас был выходной. Я и позавчера приходил, но… Вы были заняты. – Ну вот оно – буквально королевская отповедь. Завесив лицо волосами, я покусываю щеку изнутри и готовлюсь к неизбежной лекции.
– Я пришел принести извинения за нашу первую встречу. – Он кидает взгляд на мою руку, а потом на синяк у меня на лбу. Удивленная оборотом, который принял наш разговор, я прячу лиловый ноготь в кулак и улыбаюсь ему. – Я в полном ужасе от того, как обошелся с вами. Зная, что поранил вас, я потом вел себя так нагло… Это непростительно, и я пойму, если вы не примите мои извинения. Но, пожалуйста, знайте, что на меня это совсем не похоже и мое поведение тоже стало результатом тяжелого дня.
– Да боже мой… – Я стараюсь разрядить напряжение между нами, видя, что ему хочется быть здесь примерно так же, как ребенку, которого заставили извиняться перед соседями за то, что он запулил футбольный мяч через забор. – Правда, все нормально. Спасибо вам за извинения. Думаю, теперь мы в расчете.
Он расслабляется на минуту, но вскоре его лицо снова суровеет, и серьезность возвращается.
– Кроме того, я приходил вчера, потому что хотел убедиться, что вы… Я знаю, что расстроил вас – снова – тогда, во дворе с вашим… с тем парнем. И я подумал, что должен, наверное, прийти и убедиться, что вы в порядке. И извиниться… еще раз. – Он прячет глаза на последних словах.
– О господи, да нет же, не стоит, точно не стоит. Пожалуйста, вы просто выполняли свою работу. Я понимаю.
Мое лицо горит.
– Да вообще-то нет. Я думал… А, неважно. Мне не следовало вмешиваться. Я не должен был влезать между вами и вашим… партнером. – Он с трудом подбирает слова.
– Бывшим, – исправляю я его. – Вообще-то я должна вас поблагодарить за то, что вы вмешались. Хотя не могли бы вы в следующий раз сделать это чуточку потише? У меня чуть
