что я отвечаю за эту церковь и этот приход, а потому должен знать все об источниках нашего дохода.
– Не беспокойтесь, ректор, мы не занимаемся отмыванием награбленных денег, – парировала миссис Харпер. Она была загнана в угол, и оттого в словах ее стало больше силы и больше яда.
– Я вас ни в чем таком и не подозревал, но этот вопрос не обсуждается. Мы не можем получать никаких средств, происхождение которых мне неизвестно.
Переговоры зашли в тупик. Тут подала голос Анна Доллингер:
– Интересно, а когда лорд де Флорес оплачивал строительство капеллы, кто-то спрашивал на это разрешения?
– Анна, это было в 1465 году. В то время финансовая ответственность настоятеля прихода еще не была четко определена.
Капелла де Флоресов располагалась в северной части трансепта. За железной решеткой находились изваяния предков Бернарда, похожие на фигуры из музея мадам Тюссо [52], только не восковые, а мраморные, – невидящими глазами глядели они на меняющийся мир.
– Так что вы сами видите, в нынешних условиях я никак не могу позволить, чтобы этот вопрос обсуждался на ближайшем заседании приходского совета, а значит, план не будет утвержден.
Стелла привыкла добиваться своего, выказывая негодование, – и использовала эту тактику столь успешно, что начала ею злоупотреблять. Всегда легко было заметить, когда она закипала: на щеках у нее появлялись красные пятна.
– Мы проведем общую встречу! – сказала миссис Харпер. – Проведем, в местном зале заседаний.
– Пожалуйста, Стелла, проводите. Очень рад буду ее посетить.
6
Одри и Тео ждали Дэниела на кухне.
– Что это задумала Стелла? – спросила Одри. – Ты ведь ничего про это не знал?
– Не знал. Но у них уже есть план. И довольно подробный.
– Какой план?
– Они хотят увеличить площадь цветочной и добавить к ней так называемый буфет. – Одри фыркнула. – Что-то вроде кухоньки. Мне вполне нравится эта идея. Но тем нужнее станет туалет, ведь правда?
– Разумеется. Но они ведь для того это и затеяли, чтобы помешать тебе его установить.
– Да, я понимаю.
– И, конечно, дело тут не только в туалете, дело… много в чем.
– И это я тоже понимаю.
– Но это все вопросы стратегии. А нам нужна тактика. Ты можешь им помешать?
– Думаю, что да. Я сказал Стелле, что не позволю поднимать этот вопрос на приходском совете, потому что она не обсудила его со всеми членами комитета. А еще она не сказала, от кого это таинственное пожертвование.
– Я тоже об этом подумал, – сказал Тео.
– Наверняка от нее самой, и наверняка там какие-то жалкие двадцать фунтов.
– Я не могу принять это пожертвование, пока не узнаю, от кого оно.
– Ну тогда ты, выходит, ее обыграл? – сказал Тео.
– Да, но я бы предпочел не злоупотреблять своей властью. Лучше постараться достичь взаимопонимания.
Одри поджала губы. Ее ужасно раздражала склонность сына в любой ситуации искать пути примирения. Когда она пыталась с ним спорить, он отвечал, что он прихожанам священник и пастырь, а не король и господин и что навязывание своей воли другим ему претит. Одри это не убеждало: разве апостол Павел, спросила она однажды в ответ, шел на компромисс с непокорной паствой в Коринфе, в Риме или… – тут она запнулась, не сумев вспомнить, где там еще роптали христиане, – наверное, в Галатии, если галаты были из Галатии? Если апостол Павел не боялся взять смутьянов за шкирку и ввести в Царствие Божие, то и Дэниел, считала Одри, не должен этого бояться.
– Дэниел, ты никогда ни в чем не убедишь ни Стеллу, ни ее приспешницу. Разве ты не понимаешь? Их надо просто приструнить.
– Она права, Дэн. Незачем вести честную игру с теми, кто сам не играет по-честному.
– Вот тебе и пример, Тео. Мы как раз должны играть по-честному даже с теми, кто сам нечестен.
– Подставлять другую щеку и все вот это? Если честно, мне это всегда казалось большой глупостью.
– Есть вещи похуже, чем выглядеть глупым.
Одри фыркнула.
Они ели в кухне ланканширское жаркое, в которое, как и полагается по традиции, добавили бараньи почки и шею. Одри в разговоре не участвовала: должно быть, решил Дэниел, втайне готовила разгром цветочной гильдии.
Тео хотелось поговорить о прошедшем собрании.
– Она ведь застала тебя врасплох. Такое часто случается?
– Нет, не часто. Я такого не припомню.
– И вела себя так вежливо, по всем правилам, но по сути ведь только нападала.
– Да, пожалуй, да..
– А разве христиане не должны подражать Христу? Быть кроткими и смиренными?
– Живые люди ссорятся друг с другом. Так уж они устроены. Если бы мы не ссорились, то просто лицемерили бы, притворяясь святыми.
– А зачем ты тогда нужен?
– Чтобы помочь людям со всем этим справляться.
– Вот был бы у тебя дар убивать словом, – сказала Одри, – тогда бы все и уладилось.
Дэниел отчетливо видел, что воинственные порывы его матери обычно были направлены на тех, кто больше всего на нее походил, – и в последние годы таким человеком оказывалась, конечно же, Стелла Харпер. Они были примерно одного возраста, имели схожий жизненный опыт, обе остались без мужа, и каждая из них, подозревал Дэниел, прожила бы гораздо более легкую и приятную жизнь, если бы в свое время поменялась с мужем ролями. Муж Стеллы, замкнутый, погруженный в свои книги клерк, с головой ушел в кропотливую работу в каком-то бюро и в ней, среди прочего, обрел спасение от неуемных амбиций супруги. К сожалению, такое спасение оказалось слишком радикальным: его жена решила, что порознь им и впрямь намного лучше, и подала на развод. Отец Дэниела, тоже отличавшийся спокойным темпераментом, вынужден был работать в семейной фирме, следуя по стопам отца, деда и прадеда – людей, полных энергии, азарта, предприимчивости и деловой хватки, – словом, совершенно не похожих на него. Зато всеми этими качествами обладала Одри, и Дэниел иногда задумывался: может быть, его отец женился не на собственной матери (как это часто формулируют психологи), а на собственном отце, тем самым усложнив дело? Если бы отец Дэниела сидел дома и воспитывал сыновей, а Одри ходила на работу, то он наверняка был бы счастливее, а она, вполне возможно, возглавила бы «Импириал кемикал индастрис» [53] или ООН. Так получилось, что ее желание и способность управлять людьми намного превосходили те скудные возможности, которые предоставила ей жизнь.
Дэниелу это становилось особенно очевидно, когда Одри рассказывала о войне. Она выпустилась из своей шотландской школы-пансиона на исходе тридцатых, и расцвет ее молодости пришелся на военные годы. Она сразу же записалась в Женскую добровольческую службу, где заваривала чай и нарезала сэндвичи для возвращавшихся фронтовиков,
