новости, ради которых он приехал из Лондона.
– Меня взяли в новый сериал. Он называется «О духовном и о телесном», про викария и врача. Ты, Дэниел, конечно, удивишься, но я играю викария, преподобного Стэнли Дарнли, этакого сурового северянина, слугу Божьего, а моя напарница – да, не напарник, а напарница! – доктора Шелу Кеннеди из Эдинбурга, она сущий синий чулок. В общем, мисс Джин Броди сошлась с Векфильдским священником [38].
– И когда начинаются съемки?
– Через пару месяцев. Будет шесть серий, на Ай-ти-ви.
– Не повезло, – не сдержалась Одри.
– Ну что ты, мам, Ай-ти-ви теперь нормальное. Ты же сама смотрела «Возвращение в Брайдсхед» [39].
– А что, оно шло по Ай-ти-ви?
– Да, по Ай-ти-ви. И все твои друзья его смотрели. Роскошно ведь сняли, ты помнишь?
– Да, снимали в Касл-Ховарде, а в главной роли Джереми Айронс, который играл Иоанна Крестителя в «Божественном ступоре» [40]. Твой отец тогда еще попросил не шуметь одного викария: тот объяснял каким-то иностранцам, о чем речь.
– А в каком жанре твой сериал? Ты будешь раскрывать преступления?
– Нет, это, по выражению одного малого из телекомпании «Темза» [41], «легкая комедия».
– Как я за тебя рада, мой милый, – сказала Одри.
Тео откинулся назад, заложив руки за голову и показав тем самым дырку на свитере (Одри уставилась на нее, как голландский мальчишка на брешь в плотине). На первый взгляд такой непохожий на старшего брата, он был на самом деле из того же теста. Оба были болезненно внимательны к мелочам – правда, Тео бóльшую часть времени прятал свою дотошность за неряшливостью и живым темпераментом и обнаруживал лишь тогда, когда готовился к очередной роли. В эти моменты он становился въедлив до бестактности. Например, когда он готовился к роли военнопленного в «Тенко», Одри обмолвилась, что Боб Эчерч побывал в японском плену, и Тео замучил его расспросами, так что Дэниелу пришлось вмешаться и попросить брата умерить пыл.
Наконец Тео задал вопрос, которого Дэниел уже ждал:
– Ничего, если я проведу с тобой пару дней? Просто побуду рядом, чтобы почувствовать, из чего, так сказать, сплетена ткань твоей жизни? – С этими словами Тео протянул брату свой почти пустой бокал.
Дэниел подлил ему вина.
– А что именно тебя интересует? Я не уверен, что моя жизнь похожа на жизнь угрюмого йоркширкского викария, женатого на враче.
– Да я просто хочу подглядеть всякие мелочи: что носить, как держать предметы. А то знаешь, какие гневные письма приходят, когда в фильме у актера не те пуговицы или у автобуса не тот маршрут.
Дэниел тоже всегда подмечал такие вещи, но старался в подобных случаях упражняться в смирении и не раздражаться: он хорошо помнил, как однажды отвлекся на страшный ляп в «Барчерстерских хрониках» [42] (на вечерне спели псалом, который уже несколько десятилетий к тому времени не исполнялся) и всю серию только о нем и думал, не в силах следить за сюжетом.
Он помолчал.
– Почему режиссеры, когда снимают сцены в церкви, всегда зажигают столько свечей?
– Чтоб было понятно, что это церковь.
– Но это же глупо. Свечи зажигаются не для создания атмосферы, они всегда что-то означают. И еще, почему в фильмах, стоит герою зайти в церковь, как он сразу встречает священника? Мы вообще-то не сидим в церкви целыми днями.
– Ну Дэн, мы же снимаем не документальное кино. Кое-что приходится придумывать, чтобы вышла складная история. С тем же успехом можно пойти на «Ромео и Джульетту» и возмущаться, как там все нереалистично: мол, она бы просто не услышала его с этого балкона. Кстати, а почему вы, священники, не сидите в церкви?
– Потому что основную часть дел мы делаем не там. В церкви проводятся только богослужения и цветочные фестивали – кстати да, мне же еще нужно написать речь на открытие фестиваля, – а бóльшую часть дня мы заняты в приходе: встречаемся с людьми, ведем скучные переговоры с деканами [43], навещаем больных и скорбящих, причащаем людей в домах престарелых или участвуем в разных собраниях. Но по большей части я что-нибудь пишу у себя в кабинете или говорю по телефону. Наблюдать за этим тебе будет неинтересно, правда?
– А что ты пишешь? Проповеди?
– Проповеди тоже, но чаще письма, заметки или дневник.
– Вот-вот, это я и хотел подглядеть.
– Не думаю, что ты сможешь что-то для себя почерпнуть, глядя на то, как я пишу проповедь. Тешу себя надеждой, что сможешь что-то почерпнуть, если ее услышишь.
– Нет, мне как раз интересно подсмотреть то, что ты сам за собой не замечаешь. Это самое любопытное.
– Понятно. Но тебе, наверное, будет скучно, ведь очень часто я ничего не делаю.
– А разве у тебя в приходе не море хлопот?
– Нет, я не о том. Я не ленюсь. Но очень часто не делаю ничего явного.
– Что-то непонятно.
– Иногда нужно не делать что-то, а просто быть. А еще молиться – но вряд ли за этим ты захочешь наблюдать.
Тео задумался.
– Знаешь, наверное, лучше будет, если ты сам мне все покажешь. И тебе это тоже будет полезно, не только мне. Ты ведь сможешь посмотреться в меня как в зеркало.
– Это-то меня и смущает.
– Ну, я не стану изображать тебя героем и преклоняться перед тобой, об этом можешь не беспокоиться.
Одри, до сих пор молчавшая, фыркнула:
– А когда был маленький, ведь преклонялся. Перед своим великолепным старшим братом.
– Он по-прежнему великолепен и по-прежнему мой старший брат.
– Но ведь и у тебя, малыш Тео, дела идут ой как неплохо, – заметила Одри, протягивая ему стаканчик с его любимым заварным кремом, оставшимся с ланча.
– Хорошо, можешь посмотреть, – согласился Дэниел, – но только на то, что я разрешу. Если я скажу тебе исчезнуть, то надо будет исчезнуть.
– Понял, идет.
– Я сейчас пойду служить повечерие. Хочешь пойти со мной и посмотреть, что значит ничего не делать?
– Хочу. Что-нибудь взять с собой?
– Нет. Это не та служба, где участвуют прихожане.
В сопровождении Космо и Хильды они вышли через черный ход и затем прошли через восстановленную калитку, соединявшую сад при ректорском доме с северной частью церковного двора, где находилась ризница, неоготическая пристройка к трансепту с отдельным входом. Вечер был чудесный, ясный и прохладный, на небе высыпали звезды, но братья не стали задерживаться на кладбище, боясь, как бы собаки, уже принявшиеся обнюхивать все вокруг, не нашли барсучьи какашки, в которых так любили валяться.
– Космо! Хильда! – окликнул их Дэниел, и они ручейком просочились в дверь ризницы.
В пустой церкви было темно, и собаки принялись носиться между скамьями, то и дело останавливаясь, принюхиваясь,
