пор как она передала сына Мими, у Джулии появился бойфренд, от которого она родила двух дочерей, но тем не менее она постоянно присутствовала в жизни Джона и была своего рода противовесом авторитаризму Мими. Легкая, живая и совершенно одержимая музыкой, она казалась скорее озорной старшей сестрой Джона, чем его матерью. Для Джорджа, мальчика из абсолютно традиционной, устойчивой семьи, вся эта ситуация, должно быть, выглядела весьма странно – не в последнюю очередь потому, что Джон называл свою мать (как и тетю) по имени. Зато в доме Джулии никто не позволял себе саркастических замечаний по поводу его акцента или пренебрежительных шуток о квартале Спик.
Джулия умела играть на банджо и обучила Джона аккордам для этого четырехструнного инструмента; он продолжал использовать их на гитаре, которую она ему купила, – пока “этот чертов младенец” не показал Джону их шестиструнную аппликатуру, чем значительно повысил свою оценку в глазах приятеля. Джулии нравилось, когда Quarrymen репетировали у нее дома, и она даже позволила им играть в ванной комнате, потому что эхо в ванной звучало почти так же хорошо, как усилитель.
Репетиции дома у Пола на Фортлин-Роуд тоже никогда не были проблемой. Овдовевший Джим Маккартни когда-то руководил популярной местной группой Jim Mac Jazz Band и до сих пор играл на пианино на слух на семейных сборищах – и надеялся, что когда-нибудь Пол тоже будет развлекать компанию своей трубой. Джим не понимал новой музыки, но был рад, когда у него дома играли любую музыку. И Quarrymen всегда были готовы прокатиться в Аптон-Грин, где Луиза Харрисон принимала их со своим обычным радушием.
Отношение Луизы к Джону отличалось от позиции Джима Маккартни. Обычно мягкий и терпимый, он все же предупреждал Пола: “Он втянет тебя в неприятности, сынок”. А вот ее никакие слова Джона никогда не шокировали, и в глубине его души она, казалось, чувствовала ответную искру озорства. Она наливала ему рюмочку виски и говорила, что Джордж и Джон – “просто пара дурачков”.
Тетя Мими надеялась, что превращение Джона в студента художественного колледжа положит конец всей этой рок-н-ролльной дури. Так бы оно и могло случиться, если бы не то обстоятельство, что между колледжем искусств, выходившим на Хоуп-стрит, и смежным зданием школы “Инни” с фасадом по Маунт-стрит имелась соединительная дверь – последний рудимент тех времен, когда это было единое образовательное учреждение. В мифологии рок-н-ролла эта дверь встала в один ряд с дверями, ведущими в Таинственный сад или в Нарнию.
Джон каждый день приносил в колледж гитару, и после уроков Пол и Джордж снимали с пиджаков компрометирующие признаки школьной формы, незаметно проскальзывали через дверь и бежали в студенческую столовую, где вместе с Джоном перехватывали фиш-энд-чипс, а потом отправлялись репетировать в одну из пустующих аудиторий.
Джордж чувствовал себя скованно на этих тайных встречах, поскольку Джон явно нервничал из-за того, что вид приятеля – слишком юного, явно не похожего на студента колледжа, – провалит всю затею. И несмотря на то, что в колледже можно было свободно курить, а вокруг было полно “цыпочек”, девицы, с которыми он знакомился, задевали его недавно пробудившееся чувство классовой второсортности. Рок-н-ролл тогда считался исключительно музыкой рабочих окраин, а самые привлекательные “цыпочки”, как и все другие студенты, неизменно предпочитали гораздо более интеллектуальный джаз.
Зато Джон нашел в колледже постоянную подружку – кроткую девицу по имени Синтия Пауэлл из Хойлейка на полуострове Уиррал – одного из элегантных предместий Ливерпуля. Он спросил у приятелей, что они думают о “Син” – которая, прямо скажем, была неожиданным выбором для Джона, и они выразили требуемое одобрение – все, кроме Джорджа, который откровенно сказал, что у нее “зубы как у лошади”.
Среди новых друзей Джона по художественному колледжу были два молодых человека, которых совершенно не смущали ни излишняя молодость Джорджа, ни рок-н-ролл. Первый – это Стюарт Сатклифф, художник с рано проявившимся талантом, а впоследствии – культовый персонаж, несколько напоминающий Джеймса Дина (и это сходство впоследствии усилит столь же ранняя трагическая смерть). Стюарт пробудил интерес Джона к курсу “Искусство и дизайн”, как этого не смог сделать ни один преподаватель.
Вторым был миниатюрный кудрявый мальчик по имени Билл Гарри, родом из такого же неблагополучного района, как и Джордж: он рос в ужасающей бедности на Парламент-стрит, рядом с доками, его лупили более крупные одноклассники и тиранили католические священники, но он смог вырваться из этой среды, выиграв стипендию на обучение в Младшей художественной школе Ливерпуля. Самостоятельно изучив современную американскую культуру, он стал ее великим знатоком, а также плодовитым музыкальным журналистом, писателем и издателем.
“Пол всегда был самым приятным в общении, но из попыток завязать отношения с Джорджем практически ничего не получалось, – вспоминает Гарри. – Он в те дни настолько держался в тени, что был почти как Человек-невидимка”.
Тем не менее Джордж, в свойственной ему тихой манере, так успешно встроился в социальную жизнь колледжа, что едва ли ощущал собственную классовую чуждость и низкое происхождение. Он участвовал в студенческих вечеринках, которые продолжались всю ночь; каждый участник обязан был принести бутылку, а также яйцо – на завтрак на следующее утро. В такие моменты он слегка раскрепощался и излучал невинное обаяние, которое с лихвой искупало его случайные резкости.
Синтия, подружка Джона, узнала, что Джордж сравнил ее зубы с лошадиными, и не знала, смеяться ей или плакать. Но все было прощено, когда он как-то раз сел рядом и грустно сказал: “Хотел бы я, чтобы у меня была такая милая девчонка, как ты”. – И выглядел при этом лет на одиннадцать.
Он сам оказывался в числе студентов в День британской пантомимы, когда колледж участвовал в городском параде с маскарадными костюмами и разукрашенными платформами, проходившем по центральным улицам Ливерпуля. Во время парада собирались деньги на благотворительность, и Джордж в компании приятелей Джона тоже гремел жестяной банкой для пожертвований; после парада Джон взламывал банки и бесстыдно делил содержимое между участниками.
По крайней мере одно обвинение в адрес рок-н-ролла, что Элвис Пресли и ему подобные – это не умеющие играть мошенники с бутафорскими гитарами, было к тому времени убедительно опровергнуто, хотя ненавистники жанра и продолжали плеваться ядом.
Эдди Кокран, выступавший в ливерпульском театре Empire в ходе своего британского тура, показал высший класс на своей вишнево-красной Gretsch (Джордж, присутствовавший в зале, был в полном восторге). Карл Перкинс, главная звезда Sun Records после ухода Элвиса, сочинивший и первым записавший “Blue Suede Shoes”, тоже доказал, что был несправедливо оклеветан, появившись в камео фильма Disc Jockey Jamboree. Даже Томми Стил, этот британский “ответ Элвису”, придуманный, казалось, исключительно ради того,
