он оборачивался и горностаем, и мурашкой. Царь Афромей перескакивал чистые поля гнедым туром, темные леса – соболем, а быстрые реки перелетывал соколом[161]. Богатырь Поток завидел на тихих заводях
белую лебедушку:
Она через перо была вся золота,
А головушка у ней увивана красным золотом
И скатным жемчугом усажена.
Вынимает он, Поток,
Из налушна свой тугой лук,
Из колчана вынимал калену стрелу
– хочет стрелять по лебеди.
Провещится ему лебедь белая:
«Не стреляй ты меня лебедь белую…»
Выходила она на крутой бережок,
Обернулася душой красной девицей.
Когда отправился Поток-богатырь в Киев, красная девица (Авдотья Лиховидьевна) полетела за ним белой лебедушкой. Поток на ней женился и, когда жена его умерла, помазал ее тело головой огненного змея, после чего она тотчас ожила.
Песня о Добрыне-богатыре рассказывает: молодая Марина, любовница змея Горынчища, обернула девять богатырей быками (турами), а десятого – Добрыню – гнедым туром-золотые рога. Сама Марина похвалялась:
А и нет меня хитрее, мудрея.
Но сыскалася кумушка и похитрее, и помудренее Марины: «я не хвастаю, – сказала она, – а хочешь ли, оберну тебя сукою?». Марина поспешила обернуться касаточкой, полетела в чистое поле и оборотила Добрыню снова добрым мо́лодцем. По сказанию народной песни, чародейка Марина Мнишек обернулась сорокой и улетела из царских палат[162].
Приведенные нами свидетельства «Слова о полку» и старинных песен связывают превращения именно с теми лицами, которым в языческую эпоху принадлежало главное совершение религиозных игр и обрядов: с князьями и княгинями, певцами, чародеями и чародейками. Так, Всеслав был рожден от волхования; Волх Всеславьевич именем своим указывает на чародейный смысл его подвигов; когда он родился, то сотряслось все царство индийское; Авдотья Лиховидьевна и Марина – обе чародейки, одна – любовница огненного змея, другая силой этого змея оживает; Марина делает чары и произносит заговор на любовь.
Откуда родилась вера в обращения? Вопрос чрезвычайно важный. Народные предания и поверья ставят в близкое соотношение с обращениями появление мертвецов. По сербскому поверью, мертвецы выходят по ночам из могил и сосут кровь у живых людей во время их сна, отчего многие умирают[163]. Колдуны и ведьмы также встают из могил и бродят после смерти; они также сосут кровь из живых людей, оттого их смешивают с упырями, известными на Украине и у славян южных[164]. Некоторые уверяют, что коровья смерть есть оборотень, который принимает образ черной коровы и гуляет вместе со стадами, напуская на них порчу и мор. Наконец, существует поверье, что оборотень есть дитя, умершее некрещеным, или вероотступник, душа которого нигде на том свете не принимается. На севере России оборотня называют кикиморой; в других местах кикимора признается младенцем, похищенным нечистой силой[165]. Смерть для язычника не прекращала существования совершенно, она только изменяла это существование. Славяниня-зычник верил, что мертвецы продолжали жить, но иной жизнью, загробной. Умерший делался достоянием смерти (Морены); труп его обезображивался предсмертными страданиями и подлежал распадению. Вот почему мертвецы становятся преданиями в двоякие отношения к живым. Если они, с одной стороны, и по смерти сочувствуют интересам своей семьи, своего рода, то, с другой, вообще завидуют живым и их наслаждениям, стараются пугать людей и даже вредят им. Души умерших, по языческим представлениям, носились над могилами в образе блуждающих огоньков, летали вместе с птицами по деревьям[166], и вообще оставались в том же мире, в каком жил и человек живой; такое неопределенное состояние душ по смерти говорит о том, что у наших славян в язычестве понятия о загробной жизни не успели еще установиться. Впоследствии, в эпоху христианскую, родилось поверье, что только души младенцев, умерших без крещения или заспанных матерями, также души выкидышей[167] и вероотступников лишены по смерти пристанища и блуждают по миру. Представлять души вне определенных материальных форм славянин-язычник не мог, потому что форма для его грубого и малоразвитого созерцания была главнее всего; без формы он не в силах был ничего представить. Какие же образы должен был придать славянин умершим? Других образов он не мог дать, кроме тех, какие видел и знал в окружающей природе. Мертвецы, как достояние темной силы смерти, представляются в образах необыкновенных, пугающих все живое: при создании этих образов фантазия народная обращалась к природе внешней. Сверх того, мир мертвецов есть мир таинственный, мир темных, невидимых сил; все в нем должно было представляться неопределенным, неустановившимся. Оттого мертвецам стали придавать самые разнообразные формы; из одной формы они могли переходить в другую, из другой – в третью и так далее. Отсюда родилось верование в оборотней, принимающих образы различных животных, и в переселение душ. Оборотень, как жилец другого мира, подвластного Смерти, считается недобрым духом, предвестником бед. Он не иначе является как на бегу или на лету – мельком, с кошачьим криком или воем, а иногда подкатывается клубком, клочком сена и комом снега. Оборотень мечется человеку под ноги и перебегает ему дорогу; он изменяет вид свой во что вздумает, перекидываясь в кошку, собаку, сову, петуха, ежа, камень, копну и проч.; в лесу встречали его страшным зверем или чудовищем. Днем его редко удается видеть: он любит проказить в сумерки и ночью; тогда в глазах прохожего он нередко принимает несколько раз то тот образ, то другой[168]. Очевидно, что с явлением оборотней по ночам и в сумерки, т. е. во время владычества темных сил, смешалось представление, основанное на действительном наблюдении. Кто не знает, что в полумраке и в темноте все предметы для глаза принимают различные фантастические формы, которые с каждым шагом прохожего видоизменяются. На Украине народ думает, что человек может быть попеременно: муравьем (насекомым), птицей, зверем, рыбой и снова человеком[169]: видимый остаток от древней веры в переселение душ. Душа человека совершала круг, переходя все формы животного царства; но она могла также переходить и в растения: в тополь, явор и др.[170] Мертвецы свободно могут выходить из своих могил и вредить живым, нанося их хозяйству расстройство или высасывая у спящих кровь. Последнее поверье о высасывании крови мертвецами (упырями) родилось из представления, соединяемого со Смертью: вечно голодная, она ненавидит жизнь и стремится пожирать все живое; похищая людей и животных, Смерть оставляет одни холодные и безжизненные трупы; кровь их она высасывает и этим только насыщает себя. Такое представление было потом перенесено и на мертвецов. Чтобы отвратить гибельное влияние мертвецов, простолюдины вбивают им между лопаток в спину
