голову, увидел белые купола парашютов, раскрывшихся в небе. Завыла сирена. Механики и пилоты уже приземлившихся машин, кинулись в поле. Ганс с ними. И вовремя, потому что пылающий самолет врезался в землю неподалеку от взлетки и взорвался.
— Ничего не скажешь, хорошая работа, — усмехнулся механик.
— Да уж, — согласился Шульц.
Он закурил сигарету, глядя на горящие обломки.
Возвращение командующего Западным фронтом в Москву. 19 сентября 1941 года.
Самолет, Ли-2, переоборудованный под штабной, стоял на бетонной полосе, прогревая моторы. У трапа толпились провожающие. Маландин, Мехлис, Грибник, несколько командиров из штаба. Все молчали — говорить было не о чем, все уже было сказано накануне.
— Георгий Константинович, — сказал Мехлис, — передайте товарищу Сталину, что Западный фронт готов к выполнению любых приказов.
— Передам, — ответил я.
Пожал руку начштаба, кивнул армейскому комиссару 1-го ранга, поднялся по трапу. Один. Начальник ООО оставался в Минске, а новым адъютантом я пока не обзавелся. В Москве наведу справки о Трофимове, мы с ним Финскую прошли. Если жив, возьму обратно.
— Взлетаем, — сказал я.
Винты взвыли. Самолет оторвался от земли. Минск остался позади, еще не отстроенный, но живой. За ним потянулись леса, поля, заметаемые палой листвой. Нити шоссейных и железных дорог, по которым сейчас не двигались грузовики и вагоны с немецкими солдатами.
Мы отстояли родную Белоруссию, очищали Украину и Псковщину. Предстояло выбить фрицев из Советской Прибалтики, освободить Восточную Пруссию, навсегда сделав ее частью России. Принести свободу полякам, болгарам, чехам, словакам, румынам, югославам. Немцам.
Надо было как-то убедить советское руководство, что не только Восточная, но и вся Германия должна стать социалистической. Возможно американцы спохватятся и решат открыть второй фронт прямо сейчас, но до Западной Германии им уже не добраться.
В Смоленске я пересел в другой «Ли-2» и к ночи был в Москве. С Центрального аэродрома сразу поехал на квартиру. Чтобы попасть в нее, пришлось предъявить документы охране. Не думаю, что госбезопасники не узнали меня, но порядок есть порядок.
А вот родные точно узнали. Несмотря на позднее время, дочери услышав наши с Шурой сдержанные голоса в прихожей, выскочили в пижамках из детской и кинулись мне на шею. Обвешанный ими, я прошел в комнаты, ссадил дочек на диван и стал распаковывать подарки.
Они не были покупными. Эти вещицы изготовили белорусские мастера и мастерицы. Для жены несколько полотенец и кружевной воротник на платье. Дочкам вязанные шарфы и варежки к грядущей зиме.
Потом супруга уложила дочерей спать и мы с ней поужинали. Александра Диевна рассказала о том, как они живут. Первые недели немецкая авиация еще пыталась прорваться к столице и потому время от времени объявлялась воздушная тревога.
Теперь же стало тихо. Конечно, война в Москве ощущалась. То и дело приходили похоронки. Особенно часто на тех, кто воевал в ополчении. Шура утверждала, что иногда ей становится не по себе, ведь она знает мой характер и понимает, что в тылу я не засиживаюсь.
После ужина, мы тоже пошли спать. Разумеется, в спальне нам стало не до разговоров. А утром позвонили из Кремля и сообщили, что к двенадцати часам мне предстоит принять участие в совещании у вождя.
Ленинград, Кировский завод, 20 сентября 1941 года.
Сирена завыла, когда Алексей Степанович Коршиков, старый токарь с дореволюционным стажем, заканчивал точить деталь для «КВ-1». Он не побежал. Куда бежать? В убежище? Там пусть женщины из заводоуправления отсиживаются. Он остался у станка.
— Лексей Степаныч! — окликнул его Мишка, ученик, который стоял у соседнего станка. — Идемте!
— Иди, — ответил старик. — Я сейчас.
Первый самолет пролетел низко, с воем, который было слышно даже сквозь шум в цеху. За ним — второй, третий. «Юнкерсы» шли со стороны Финского залива. Их было много. Сквозь верхнее остекление было видно, что в небе, насколько хватало глаз, чернели кресты.
— Кончай работу! — крикнул кто-то.
Коршиков опять было повернулся к станку, но тот уже не работал. Цех обесточили. Снял незаконченную деталь, положил в ящик. Кончится налет, можно будет доточить. Захватил пиджак и вышел во двор.
Бомбы сыпались на завод. Пламя вырывалось из окон инструментального и литейного цехов. Земля дрогнула под ногами, когда одна из бомб угодила в столовую. Алексей Степанович устоял.
— Есть раненые! — крикнул кто-то. — Помогите!
Он побежал на голос. И через десятков шагов увидел парня, что лежал, придавленный рухнувшей балкой. Старый токарь подошел к нему, нагнулся. Лицо паренька было бледным до синевы, но он пытался улыбнуться.
— Живой? — спросил Коршиков.
— Живой, — простонал тот. — Ногу придавило.
Послышался топот. Старик оглянулся. Это подскочили еще двое рабочих, по возрасту не старше придавленного мальчишки. Ухватились за конец балки, пытаясь ее поднять. Бесполезно. Она была тяжелая, чугунная.
— Сбегайте за ломом, — велел Алексей Степанович. — Быстро.
Один побежал, второй остался.
— Как звать? — спросил старик у пострадавшего.
— Колька.
— Держись, Колька. Сейчас мы тебя вытащим.
Вернулся тот паренек, что бегал за ломом. С ним еще девчушка в беретике и с сумкой с красным крестом. Коршиков знал ее. Это была Танька, медсестра из заводского медпункта. Он отнял лом у мальчишки. Поддел балку. Двое помощников тоже в нее вцепились, приподняли.
— Тащи! — крикнул Алексей Степанович.
Танька ухватила Кольку за воротник, напрягая девичьи свои силенки, выволокла. С первого взгляда стало понятно, что дело худо. Нога была сломана — кость торчала наружу. Медсестричка велела пацанятам притащить дощечки от ящиков.
Ловко орудуя ими и бинтами, зафиксировала перелом и остановила кровотечение. Тем временем, ее помощники сбегали за носилками. Старик помог переложить раненого на них. Колька стонал сквозь стиснутые зубы, но держался.
— В медпункт его, — сказала Танька. — Потерпи, милый.
Носилки подхватили, понесли. Старый токарь посмотрел на задымленное небо. Налет кончился так же внезапно, как начался. «Юнкерсы» ушли на запад, оставив за собой разрушения и пожары.
— Лексей Степаныч! — окликнул его Мишка, который то ли уже выбрался из убежища, то ли так до него и не добрался. — Целы?
— Цел, — кивнул старик. — А ты?
— А что мне сделается… — отмахнулся тот. — Мы с пацанами из столовой продукты спасали…
— Молодцы, — Алексей Степанович, доставая было пачку папирос, но потом снова сунув ее в карман. — А ну, пошли. Надо помочь.
Они кинулись к столовой, которая все еще горела. Там уже копошились люди. Одни перевязывали раненых, другие тушили пожар. Выстроились в цепочку, передавая в одну сторону полные ведра, а обратно — пустые.
— Еще воды! — торопили тушившие.
— Сейчас, — ответил Коршиков, словно обращались непосредственно к нему.
Он подбежал к колонке. Отнял ведро у пожилой уборщицы из заводоуправления, которой трудно было удерживать полные ведра. Подставил
