им лежать. Все-таки в госпитале свои порядки. Да и не пристало красноармейцам, раненым в боях за Родину, вставать, если военврач не разрешил.
— Здравствуйте, товарищ генерал армии!
— Вольно, — сказал я Трофимову. — Как здоровье?
— Спасибо, товарищ генерал армии, я здоров.
— Поедешь со мной на фронт, ординарцем, как в Финскую?
— С удовольствием, товарищ генерал армии.
— А врачи отпустят?
— Куда они денутся, — усмехнулся Трофимов. — Я здесь только зря кашу ем.
— Хорошо, переговорю с твоим лечащим. Разрешит, тогда выписывайся.
— Есть.
Лечащий разрешил. Оформили документы тут же. И через час мой новый старый ординарец уже садился в мою машину. Домой я вернулся, когда уже стемнело. Александра Диевна хлопотала на кухне, дочери возились с куклами. Услышав мои шаги, выскочили в прихожую.
— Папа! — Элла повисла на шее, Эра стояла рядом, улыбалась, но держалась с достоинством.
— Здравствуйте, дочки, — сказал я, обнимая младшую и гладя по голове старшую.
Жена вышла из кухни, вытирая руки о фартук.
— Георгий, ты голоден?
— Еще как, — ответил я, — но сначала дело.
— Какое дело?
— Собраться надо. Завтра улетаю.
— Опять? — огорчилась жена.
— Опять, — ответил я. — Но не один. Со мной поедет Трофимов. Ты помнишь его?
— Ивана? — удивилась жена. — Конечно, помню. Он в Москве остался, когда мы в Киев переехали.
— А вот теперь я нашел его в госпитале.
— Что с ним?
— Контузия. Доктор сказал — баротравма.
— Звучит ужасно.
— Ничего, подлечили вроде.
— Где он сейчас?
— Ждет внизу, в машине. Я хочу, чтобы он переночевал у нас. Завтра рано утром вылетаем.
— Само собой. Зови, — сказала Шура. — Я накрою на стол.
Я вышел на балкон, крикнул вниз:
— Трофимов! Поднимайся!
Через минуту он вошел — коренастый, неуклюжий, в новеньком с иголочки не обмятом обмундировании.
— Здравствуйте, Александра Диевна! — гаркнул он, вытягиваясь.
— Здравствуй, Иван, — ответила жена. — Проходи. Мой руки и садись за стол.
Эра и Элла смотрели на него с любопытством. Старшая помнила моего ординарца, который бывал у нас в конце 1939 года, а младшая таращилась так, словно видела впервые. Не удивительно, ей тогда было всего два года.
— Это тот самый дядя Ваня, который спас папу? — спросила вдруг Элла.
— Не спас, — смутился ординарец, — а только подсобил немного. Папа ваш сам всех спас…
— Все к столу, — напомнила Александра Диевна.
Мы сели за стол. Жена подала щи, жареную картошку, соленые огурцы. Потом чай со сладкими пирожками. И я и Трофимов лопали аж за ушами трещало. Отвыкли от домашней снеди на фронте.
— Как голова? — спросил я у ординарца.
— Не болит, Георгий Константинович.
— Смотри у меня, — сказал я. — Если почувствуешь ухудшение, сразу докладывай.
— Есть, — ответил он.
— Дядя Ваня, — спросила младшая, — а вы убьете Гитлера?
— Не я, — ответил Трофимов. — Наши бойцы, ну и я, если рядом буду.
— Правильно, — сказала Элла.
Александра Диевна покачала головой, но ничего не сказала. После ужина я ушел в кабинет. Трофимов остался с девчонками, начал там им что-то смешное рассказывать. По крайней мере, до меня то и дело доносились взрывы смеха.
Я напомнил ему:
— Трофимов, завтра в пять утра — вылет.
— Есть, Георгий Константинович.
— Спать ляжешь на диване в гостиной.
— Спасибо.
Уже в спальней Шура сказала мне:
— Иван хороший человек. Мы рады, что он с тобой.
— Знаю, — ответил я.
— Он будет беречь тебя?
— Меня не надо беречь, — сказал я. — Мне надо помогать.
— Это одно и то же, — ответила жена.
Я не стал спорить. Утром, в четыре мы вышли из дома. Трофимов нес мой чемодан, я — планшет с картами. Александра Диевна и дочери стояли у окна, смотрели вслед. Мы оба помахали им рукой.
Берлин, 21 сентября 1941 года.
Канарис сидел в своем кабинете на Тирпиц-набережной и перебирал донесения от своих агентов. С фронта приходили только плохие новости. Точнее было сказать — плохие для Гитлера, Геринга, Гиммлера, Гебельса и их приспешников.
Утром сообщили, что русские разгромили аэродромы под Тарту, а днем пришла весть о том, что аэродромы под Пярну уничтожены. Вечером — что остатки эскадр отведены в Восточную Пруссию. Авиация, бомбившая Петербург, больше не существовала.
— Остер, — позвал адмирал по внутренней связи.
Помощник главы Абвера, полковник Ханс Остер вошел, закрыл дверь.
— Слушаю, мой адмирал.
— Что с нашими агентами в Прибалтике?
— Двое арестованы. Один бежал, но его перехватили на границе.
— А минские?
— Об этих ничего неизвестно.
Канарис усмехнулся.
— Значит контрразведка русских нам поверила, — сказал он.
Оберст внимательно посмотрел на своего патрона. Не ведет ли адмирал двойную игру? Может, вся эта возня с личной встречей с самим Жуковым и последующая поездка его, Остера, в Россию — это лишь часть хитро задуманной операции по дезинформации русских?
Не то что бы Канарис давал повод сомневаться в своей искренности, но его готовность служить врагам Рейха поневоле вызывала подозрения. Сам Остер искренне желал нацистам поражения, но можно ли ждать того же от адмирала?
— Жду ваших приказаний, мой адмирал?
— Передайте нашего другу координаты аэродромов под Кенигсбергом.
— Когда?
— Сегодня. Выполняйте.
Остер щелкнул каблуками и вышел. В своем кабинетике он подошел к сейфу, открыл, достал папку без надписи. Перелистал. Фотографии, схемы, коды. Все, что нужно, чтобы уничтожить немецкую авиацию в Восточной Пруссии.
Если эти сведения точны, то за одну только эту папку и адмирала и его, полковника, можно повесить. А если — нет. Как узнать? Ханс Остер вспомнил свои разговоры с Грибником. Начальник особого оперативного отдела Жукова человек умный.
Он не должен позволить ввести себя и своего шефа в заблуждение. Вот только нужно дать Грибнику знать, что у оберста Остера появились сомнения в искренности своего собственного начальника. И передать эту информацию вместе с координатами аэродромов.
Составив донесение, оберст сложил все документы в пакет и покинул здание и отправился в Шарлоттенбург. Остер поднялся на третий этаж, открыл дверь своим ключом. В потайной комнате конспиративной квартиры его ждал человек в штатском.
— Полковник, — сказал он, вставая.
— Сидите, — отмахнулся тот. — Как добрались?
— Все благополучно.
— Хорошо. Передайте нашему другу вот это.
И Остер протянул ему конверт.
Минск, штаб Западного фронта. 22 сентября 1941 года.
Когда по прибытию в Минск, я пришел в штаб фронта, его начальник генерал-лейтенант Маландин разложил на столе карту. На ней было отмечено расположение войск на текущий момент. Я сразу почувствовал себя как дома.
— Докладываю, товарищ командующий, — начал начальник штаба. — 19-й мехкорпус Фекленко сосредоточен в районе Бреста. 22-й мехкорпус Кондрусева — восточнее, в резерве. 13-я армия Филатова — на рубеже Барановичи — Слоним. 16-я армия Лукина — у Волковыска. 4-я армия Коробкова — под Пинском.
— Что
