Читаем без скачивания Что с тобой случилось, мальчик? - Владимир Файнберг

Теперь, если б захотел удрать, не смог бы.

Паспорт‑то у неё! Вот система!

Пошёл и думаю: «А зачем все это надо? Нельзя было приходить. Обязан я, что ли?»

А там, у кабинета главврача, целая очередь расселась на стульях. Мамаши с детьми, которых, наверное, так же, как и меня, хотели сплавить в интернат. На вид совсем нормальные, славные детишки. Сидят притихшие, чуют, что их ждёт. И несколько взрослых.

Ждал я, ждал. Видел, как сестра принесла из регистратуры мою историю болезни.

Наконец, вызывают.

Вхожу, в кабинет. Огромный такой. Со старинным камином. Узорчатым паркетом. Посреди стол стоит. За ним жирная старуха — главврач с накрашенными губами. Сбоку — медсестра.

— Садись, — говорит старуха. — Что ж ты, голубчик, наделал?

Начала листать какие‑то бумаги. Что‑то переписывать в мою историю болезни.

Потом спрашивает:

— Интересуешься пейзажами Венеции?

— Нет, — говорю, — уже не интересуюсь.

— А головные боли у тебя бывают?

— Нет, — отвечаю, — не бывают.

— Странно…

И тут в кабинет вламывается этот хромой с палкой. Страшно было на него смотреть.

— Что у вас тут происходит?! — кричит. — Да я вас всех тут, . всю вашу лавочку разгоню к чёртовой матери!

— В. чем дело? Как вы смеете врываться? — говорит старуха.

— А вы как смеете нормального человека записывать сумасшедшим? Что у вас тут вообще делается?! Это вам не бериевские времена!

— Спокойно, — говорит старуха. — В чём все‑таки дело? Присядьте, больной.

— Какой я вам больной?! Сами вы тут все сумасшедшие!

— Конечно, больной, — говорит старуха. — Смотрите, у вас по лбу пот катится, руки дрожат… Все признаки неуравновешенного состояния психики. Разве не так?

Он так и плюхнулся на стул у окна. Молчит.

— В чём все‑таки дело? — снова спрашивает старуха. — Вы Нам мешаете.

— Ну и ну, — говорит, — я пришёл в спокойном состоянии за справкой. Для турпоездки в Австрию. Это у вас меня довели до того, что действительно дрожат руки. У меня в детстве был полиомиелит, детский паралич. И я давным–давно освобождён от воинской обязанности по группе первой, статья девять

— Извините, голубчик, — перебивает старуха. — Эта статья говорит о тяжелейшем поражении головного мозга. И мы вам с таким заболеванием справки дать не можем. И обязаны поставить на учёт в нашем диспансере.

Тут он встаёт, подходит к самому столу и говорит прямо в её старушечье накрашенное лицо:

— Я только что дозвонился в военкомат. Мне сообщили, что лет двадцать назад все номера статей переменились. «Девять–а» теперь, действительно, — заболевание головного мозга. А у меня нога больная. Понятно? И вы должны, обязаны быть в курсе дела. Или вы профнепригодны?

И старуха, и медсестра, и даже я поняли, что он не врёт. Видел бы ты, как лицо главврача пошло пятнами.

Наконец старуха пришла в себя.

— Если это так, вам придётся спуститься на второй этаж, пройти экспертизу ВТЭК.

— Мне нужна справка о том, что я у вас не на учёте. А не экспертиза! — Он начал опять наливаться злостью.

И тут медсестра говорит:

— Они в полвторого кончают работать. Идите. Иначе опоздаете.

Он как вылетит из кабинета!..

Не знаю, чем у него все это дело кончилось. А у меня, ты знаешь, кончилось пострашней.

— Видишь, голубчик, какие люди неуравновешенные бывают, — говорит старуха. — Лечиться надо. И тебя будем лечить. Поедешь сейчас в больницу. Там тебя обследуют, подлечат.

— В какую ещё больницу? — говорю. — Я здоров.

— Нет, голубчик, болен. Опасно болен. Здоровые советские люди не нарушают государственную границу, не хотят увидеть Венецию и Маргарет Тэтчер.

Так вот и замкнулся этот круг, который начался в Сухумской комендатуре.

Как я ни бился, как ни доказывал, что пограничники заставили написать эту глупость, ничего не вышло.

Минут через двадцать два дюжих медбрата впихнули меня в санитарную перевозку с зарешеченными окнами, которая стояла во дворе психдиспансера. Там уже было набито.

Повезли. Через центр города в Сокольники.

Какой‑то армянин, сидевший рядом на лавочке, сказал:

— Сегодня пятнадцатое февраля. Через десять дней — Двадцать седьмой съезд. Всегда перед съездами и праздниками забирают.

Окна с решётками, двери без ручек, запираемые санитарами, медсёстрами и врачами на ключ, похожий на железнодорожный. Как у проводников. Эта обстановочка стала для меня уже привычной.

Таблетки, как прежде, выбрасывал в туалет. А вот от уколов избавиться не удавалось.

От них мы делались сонные. Всё время хотелось спать.

В первый же день я уговорил одну бабку–санитарку, чтоб позвонила тебе, сказала, где я нахожусь.

А на другой, помню, разбудили меня часа в два, говорят: «Иди в комнату для свиданий с родственниками. К тебе пришли».

Ну и вид был у тебя! Хмурый, злой.

Помнишь, сколько набилось народа — те, кого вызвали из палат, и те, кто пришёл со своими сумками и авоськами. Теснотища. Все стулья заняты. Кто плачет, кто пьёт кефир прямо из бутылки. Санитарка сидит, наблюдает, чтоб не передали, чего не позволено.

А ты смотришь на все это злыми глазами, словно запоминаешь. А мне, как в песенке, всё равно, не боимся мы волка и совы. Стою с тобой в углу, ем бутерброды и яблоки, которые ты принёс, и вижу, что мы одного роста. Что я стал такой же, как ты. Но только ты — ребёнок. Не понимаешь, как жизнь устроена на самом деле.

Ты все рвался поговорить с врачом, с дирекцией больницы: на каком, мол, основании меня здесь заперли. Ну, поговорил, ну и что?

А я заранее знал: не отпустят. Мне уже тут объяснили бывалые люди: пройдёт съезд, дней через десять выпустят. До Первого мая… Раз уж подцепил этот ихний крючок, так будет на всю жизнь.

Жалко на тебя было смотреть, когда ты уходил. Когда санитарка отперла тебе дверь. Ты оглянулся…

И тут я вспомнил, как несколько лет назад (ещё был жив дедушка Лева) к тебе пришли в гости два профессора из США — муж и жена, совсем старые люди. Кажется, их прислал Артур Крамер. Они интересовались этой самой парапсихологией.

Профессорша знала русский. Пока ты с ней разговаривал, я притащил из своей комнаты настольную игру «Хоккей», и мы с профессором от души сыграли матч «Америка — Советский Союз», в котором победил Советский Союз, то есть я.

Потом позвали дедушку, пили чай, профессор задавал тебе вопросы на английском, профессорша переводила. Мне было только пятнадцать, дурак я был, что не вслушивался, не запомнил, о чём ты рассказывал.

Через несколько дней или неделю, когда ты стирал в ванной, раздался звонок. Я подошёл к телефону. Мужской голос спрашивал тебя.

Помню, как ты разговаривал, требовал прислать какую‑то повестку, потом согласился куда‑то прийти.

Я спросил:

— Куда идёшь?

Ты ничего не ответил. Быстро переоделся. Сунул в пиджак паспорт. Нацепил галстук, надел плащ. И уходя, оглянулся…

Так вот, учти. Я всё знаю. Мне пришлось ехать с тобой в одном вагоне метро, красться по улицам до площади Дзержинского, до того самого подъезда КГБ, где написано «Бюро пропусков». Ты был так погружён в свои мысли, что даже не заметил меня.. А я сразу заподозрил неладное, понял, что этот вызов связан с американскими профессорами.

Прав я или не прав?

Ты вышел оттуда часа через полтора. Знаешь, как я обрадовался! Боялся, больше никогда не увижу… Думал: что будет со мной и дедушкой?

Ты почему‑то двинулся не обратно в метро, а просто вниз по Кузнецкому. Зачем‑то зашёл в зоомагазин. Я заглянул. Ты стоял спиной ко мне, уставясь на аквариум, где плавали рыбки.

Тогда я перестал следить, пересчитал свою мелочь, пошёл в кинотеатр «Метрополь».

Вечером, сколько ни спрашивал, ты не ответил, куда тебя вызывали. Отвечал: «Не трогай меня», «Не твоё дело».

Учти, терял сына! Не хотел ничем поделиться. А ведь сам Крамер говорил: у тебя никого, кроме меня, нету.

Наконец‑то!

Видел, как я подпрыгнул чуть не до потолка? Ещё бы! Наконец‑то сегодня, 10 апреля 1988 года, почтальонша принесла большое заказное письмо на моё имя. Ты расписывался, а я уже распечатывал его в своей комнате. В нём был вызов. Официальный. С печатями. Из государства Израиль. Молодец Густав! Не подвёл меня, все устроил.

— Я сразу же взял документы и поехал в ОВИР. А ты остался дома. Наверняка думал, что вот теперь, если выпустят, я уеду в Израиль.

Выпустят! Куда они денутся?!

Только на черта мне нужен Израиль, который убивает палестинцев?! Нет. Когда долечу до Вены, добьюсь, чтоб меня отправили в США. И там надолго не застряну. Штаты станут пересадкой на пути к настоящей цели. Какой? Узнаешь, когда меня здесь не станет. То‑то удивишься!

Теперь времени будет мало, нужно добывать деньги.

На визу, билет, на новый паспорт. Постараюсь не просить у тебя. Да что с тебя возьмёшь?