Читаем без скачивания Что с тобой случилось, мальчик? - Владимир Файнберг

Только не туда они ударились. Хозрасчёт, аренда, кооперативы — все меряется рублём. А людям нужна идея. Такая, чтоб только позови, и пойдут любую работу делать бесплатно. Для своей же радости, а не для рубля. Вот чего сейчас нет.

Мне денег не нужно. И знаний, которые из учебников. Недаром я бросил ходить в эту вечернюю школу. Одна тоска.

Мне нужны другие знания. Настоящие. Те, которые хранят мудрецы в Гималаях. Уж там‑то учат не для аттестатов — жалкой бумажки.

Только бы выпустили, только бы добраться!

У Володи–афганца есть инвалидный «Запорожец» с ручным управлением. Несколько месяцев назад, в феврале, он взял меня с собой на выставку картин художника Рериха. Этот Рерих добрался до Гималаев, жил там вместе со своей семьёй, виделся с мудрецами, которых зовут махатмами. Правда, они его почему‑то внутрь своей тайной страны не впустили. Зато он всю жизнь рисовал картины про горы, которые окружают эту страну. По–моему, здорово!

Помнишь, я тебя потом просил, очень просил сходить посмотреть Рериха? А ты сказал, что и так видел, не проявил интереса.

Когда мы с Володей вышли с выставки, разыгралась метель. Я помог ему счистить снег с «Запорожца», и мы сели в машину. А там, оказывается, стекла изнутри замёрзли. У него печка не работала. Кое‑как соскоблили иней со стёкол. Поехали куда‑то на улицу Зорге, где инвалидам автомобили чинят. Он заодно хотел, чтоб какую‑то левую полуось заменили.

Он рулил, рычагами дёргал. А я иней с лобового стекла соскребал, иначе впереди ничего не видно. Два раза чуть в аварию не попали, еле доехали.

Возле этой станции обслуживания «Запорожцев» стояло полно машин. На обледенелом косогоре. Мимо самосвалы грохочут куда‑то на стройку. Едва нашли местечко, приткнулись.

Володя запер машину, заковылял со своей палочкой по скользкому косогору. Я его подстраховывал.

Вошли в помещение со стойкой и окошками, где ремонт оформляют, а там тьма народа. Кто без руки, кто без ноги. Хромые. Есть и вовсе без ног — на тележках с подшипниками. Очереди. Шум.

Мы минут сорок простояли, пока до окошка доползли. Чего я только там не наслышался: и как инвалидов войны оскорбляют, и как они с кассиршей лаются за то, что обсчитывает, сдачи не даёт. Уже пожалел, что поехал, а Володя говорит:

— Спасибо, что ты со мной. Не уходи. Каждый раз, как приходится сюда обращаться, часть жизни теряю. В Афганистане было легче.

Со скандалом добился он, чтоб согласились починить печку и эту самую полуось. Снова вышли на улицу, сели в машину, въехали на ней в цех.

Там мастера расхаживают. В комбинезонах. Важные.

— Ждите, — говорят. — Ждите.

И через каждое слово — мат.

Прождали до вечера. Не потому что очередь, а просто они первыми чинят машины тех, кто им на лапу сунет. Вот и все.

Одного я особенно возненавидел. Здоровый, в шапочке с длинным козырьком, в американском комбинезоне со множеством кармашков. Ему туда, в эти кармашки, и совали деньги несчастные инвалиды.

В конце концов к нему и попала Володина машина. Повозился он с печкой, потом поднял машину на стенде, стал возиться под ней, снял колесо.

— Да, — говорит, — надо менять полуось. Только нет запчастей на складе… Вечная проблема с запчастями.

И смотрит на Володю.

— Не может быть, — отвечает тот. — Мне сказали — починят. Выписали.

— Ничего не знаю. Полуосей нет. — И опять на Володю смотрит. — Есть у меня одна. Собственная. В крайнем случае могу уступить…

— Сколько? — спросил Володя.

— Четвертак.

Володя сразу полез в карман куртки, вынул бумажник, отдал ему двадцать пять рублей. И тот пошёл за полуосью.

Я говорю:

— Что ты делаешь? Неужели не понял, что тебя обманули?

— А куда податься? — отвечает Володя. — Все так построено.

Тут я сорвался с места, побежал в ту сторону, куда ушёл этот бугай. Там лесенка в подвал. Внизу зарешеченное помещение склада с окошком. Как раз кладовщик с полки снимает эту полуось. Там их до черта навалено. Новеньких, в промасленных бумажках. Бугай обернулся, увидел меня, сощурился злобно.

— Посторонним находиться не положено, — говорит.

— А положено инвалида, который на афганскую пенсию живёт, обманывать? — У меня даже губы затряслись.

Вскоре он вышел вслед за мной, молча вернул Володе двадцатипятирублёвку. Заменил полуось. Поставил колесо. Спустил машину со стенда.

И мы наконец выехали из цеха и с этой проклятой станции.

Было уже темно. Метель метёт. Володя печку включил. Работает. Стекло не надо скоблить. Тепло.

Володя хотел меня домой завезти. И, кстати, с тобой познакомиться. Ужасно я был горд, что ему четвертак сэкономил.

Едем. О Гималаях разговариваем. А встречные машины нам почему‑то гудят, светом мигают. Какой‑то стук послышался.

Володя подъехал к тротуару. Вылез из «Запорожца», глянул и ахнул.

— Колесо, — говорит, — отваливается! Ещё секунда — и мы бы с тобой погибли…

Я тоже вышел. Обогнул машину. Смотрю, колесо криво стоит, еле держится.

Оказалось, эта сволочь, бугай, колесо поставил, а ни одного болта не завинтил. Решил отомстить.

Приподнял Володя машину домкратом, стал в метели с колесом возиться.

А у меня вдруг сердце заболело. Ни с того ни с сего. Помнишь тот вечер, когда я приехал и ты мне ладонью снимал боль? Тут уж не до Володи было.

Вот тебе и рабочий класс.

…Просто так позвонил. От нетерпения. Ещё месяца не прошло. А мне говорят: «Приезжайте. Ваш вопрос решён положительно».

Положительно!

Я немедленно поехал в ОВИР. Если б ты видел, какая там очередь! Дождался. Принял меня начальник. Говорит:

— Подумайте ещё раз. Лишаетесь советского гражданства. Вернуться очень трудно. Почти невозможно.

— Подумал, — говорю. — Было время.

Потом взял у секретарши список того, что надо сделать. Теперь все зависит от меня.

И только одно от тебя зависело: съездить со мной в эту нотариальную контору на улице Кирова, подписать бумажку, что не имеешь ко мне никаких материальных претензий.

Спасибо, что съездил. Что подписал.

Правда, все испортил, сказав, когда выходили: «Ты взрослый человек. Имеешь право делать, что хочешь. Но провожать в Шереметьево не поеду. Не перенесу».

Ну и ладно. Раз тебя не будет — поедут на проводы мать и её родители. Уж они‑то за меня искренне рады. Говорят: «Здесь у тебя нет шансов, а там будут».

И ещё ты спросил:

«А как с деньгами?»

«В порядке, — ответил я. — Не волнуйся».

И мы расстались. Потому что я очень спешил. Знаешь куда?

Я, конечно, мог бы заставить тебя что‑нибудь продать, например, огромную голландскую тарелку с ветряными мельницами, которая принадлежала ещё родителям бабушки Беллы и висит на стене в твоей комнате. Можно было бы продать и магнитофон, те же орхидеи. Сам говоришь, что им цены нет. Твою пишущую машинку, хотя и старую.

Но мне тебя жалко. Остался бы совсем ни с чем.

Я поехал к одному зубному врачу.

Помнишь, мельком, месяца полтора назад, я сказал тебе, что по туристской визе в Москву на десять дней снова заявился Антон — мой двоюродный братец из Копенгагена? Ты, как всегда занятый своими делами, не обратил на это внимания.

Антон обосновался не у бабушки с дедушкой, а в гостинице «Националь», где платил чуть ли не 100 долларов в сутки за номер. Привёз привет от Густава, который передал, что мою просьбу о вызове исполнил, что я его скоро должен получить. И ещё я огрёб в подарок джинсовую куртку. Фирмы «Леви».

У Антона была куча советских денег, потому что он привёз и тут же продал в комиссионке компьютер. Персональный.

Антону сейчас семнадцать лет. Если б ты видел, как он загулял! Вырвался из‑под надзора Марины и Густава в Советский Союз. Накупил шампанского, коньяка. Познакомился в ресторане с двумя дамочками сильно старше его. Вызвал меня. Несколько дней подряд провели мы с ними. Кино, дискотеки, опять же рестораны.

Во вторник, когда ты ушёл к Крамеру, Антон уговорил привести всю компанию к нам, потому что в гостиницу посторонних не пускают. Он уединился в моей комнате со своей дамочкой. А другая, некая Виолетта, длинная и тощая, сразу стянула через голову платье, осталась в зелёной сорочке и разлеглась у тебя на тахте.

— Иди сюда, — говорит.

А я, чтоб ты знал, ни разу не был с женщиной. Никогда.

Но мне вдруг противно стало. Все на свете. И особенно, что она развалилась тут, в твоей комнате, где орхидеи. Сижу у стола как каменный.

Она все лежит, воркует:

— Кто меня погреет? Замерзаю…

— Одевайтесь, — говорю. — Сейчас отец придёт.

Она выругалась матом. Встала. Напялила платье. Уселась красить губы.

Тут и Антон со своей бабой кончил дело, вошли. И мы уехали.

Отвезли их на такси до ресторана «Будапешт». А сами направились дальше, к Александру Ивановичу — первому мужу Марины, который и есть отец Антона.