– Нет, вы только посмотрите. Любитель живности! Не ровен час, подбросит монету в кормушку хворой скотинке. С него станется, друзья мои.
Приблизившись, Чарли пощелкал пальцами с обеих сторон от морды Жбана – конь прянул ушами. Братец, довольный результатом проверки, пошел к Шустрику.
– Впредь до конца пути спать будем под открытым небом, – сказал он. – Хватит разнеживаться в гостиницах.
– Мне-то что?
– Я хочу сказать: если тебе вдруг опять поплохеет, дальше поеду один.
– Поплохеет? Занятно слышать это от человека, который своим пьянством уже дважды не давал продолжить путь.
– Ладно, ладно. Не повезло. С кем не бывает! Вели мы себя не лучшим образом, однако впредь беремся быть примерными. Все, согласен?
– Тогда не говори никому, как мне поплохело в дороге.
– По рукам, братец.
Оседлав Шустрика, он посмотрел вперед на дорогу мимо витрин лавок – вдаль. В этот момент раздался легкий стук. Я поднял взгляд и увидел в окне нашей комнаты хозяйку: она стучала в стекло оставленной мной монеткой. Поцеловав ее, женщина приложила к окну ладонь. Чарли посмотрел на меня холодно и невыразительно. Я в ответ скрестил руки на груди. Братец, пришпорив коня, поехал прочь, а я помахал женщине рукой. Она шепнула несколько слов – каких именно, я не разобрал. Видно, поблагодарила.
Я последовал за братцем, вспоминая на ходу, как звучал голос женщины в пустоте комнаты, где она трудилась, не разгибая спины. Пусть те пять долларов хоть ненамного и ненадолго, но сделают ее счастливее. Я твердо вознамерился сбросить двадцать пять фунтов жира и при случае написать хозяйке любовное письмо: пообещаю скрасить ее земную жизнь со всем старанием, на какое способен мужчина.
Глава 20
По пятам за нами шла снежная буря, последняя этой зимой. Однако мы успели за день и за вечер покрыть приличное расстояние и на ночь устроили стоянку в большой пещере. Потолок ее был прокопчен кострами тех, кто ночевал здесь прежде. Чарли приготовил ужин: бобы, свинину и лепешки. Правда, съел я только бобы, остальное тайком скормил Жбану. Спать лег голодным, а посреди ночи и вовсе проснулся и увидел у входа в пещеру коня без всадника. Фыркая, он переминался с ноги на ногу. Вороной и блестящий от пота, конь задрожал, и я поспешил накрыть его своим пледом.
– Что такое? – спросил Чарли, приподнимаясь на локте.
– К нам конь забрел.
– А ездок?
– Ездока нет.
– Придет – разбудишь, – сказал Чарли и снова улегся у костра.
В коне было семнадцать ладоней росту, сплошные мускулы; ни клейма, ни седла, ни подков, однако грива ухоженная. Конь не отпрянул, когда я погладил его. Предложенную лепешку есть он не стал. Только надгрыз ее с краю. Видимо, сытый.
– Куда же ты скакал в такую ночь? – вслух подумал я и повел было конягу в глубь пещеры, где ютились Шустрик и Жбан. Он, однако, воспротивился и вернулся ко входу в пещеру. – Хочешь меня без одеяла оставить?
Я вернулся к костру и, подбросив хворосту, свернулся рядом калачиком. Впрочем, без пледа заснуть не смог и остаток ночи вспоминал проигранные споры, но так, что я всегда выходил из них победителем.
Утром же я решил оставить вороного коня себе. Передав Чарли кофе, я поделился с ним планами.
– Бери коня, – кивнул братец. – В Джексонвилле его и подкуешь. И Жбана там же продадим, авось да выручим деньжат, хотя… вряд ли. Его скорее сразу отправят на бойню. Деньги – какие ни дадут – бери себе, полностью, без остатка. Пришлось тебе со Жбаном помучиться. Вот свезло так свезло, новый конь сам тебя отыскал. Как назовешь его? Жбанов сын?
Я ответил:
– Жбан еще может послужить на ферме. Какой-нибудь пахарь его с радостью купит.
– Я бы не стал никого обнадеживать, – предупредил Чарли и, обращаясь к Жбану, произнес: – Тушеная конина или живописное пастбище да в компании грудастой фермерской дочки? – Братец обернулся ко мне и уверенно прошептал: – Тушеная конина.
Вороной конь спокойно позволил надеть на себя сбрую и седло. Жбан, когда я накидывал ему на шею петлю, опустил голову. Взглянуть ему в глаза мне не хватало смелости. Не успели мы проехать и двух миль, как нам на дороге попался мертвый индеец.
– А вот и предыдущий хозяин, – заметил Чарли и спешился.
Мы перевернули труп на спину. Индейца как будто свело страшной судорогой: рот перекошен, голова неестественно запрокинута, хребет сломан.
– Да разве индейский конь примет седло и сбрую? – произнес я.
– Значит, его угнали из табуна белых.
– Конь не заклеймен и не подкован.
– Загадка, что и говорить. – Чарли указал на труп индейца. – Может, его спросишь?
Ран у краснокожего не нашлось, и, глядя на его крупное телосложение, мы с братцем решили, что в поездке у него в потрохах случился приступ. От неожиданной боли индеец упал и свернул себе шею.
– Седок брякнулся, а конь продолжал идти, – предположил Чарли. – И, скорее всего, направлялся краснокожий в пещеру, ту самую, где мы ночевали. Представь, что бы он с нами сотворил, застав на своей стоянке…
Вороной конь наклонился и, обнюхав индейца, потыкался в него мордой. Я шкурой чувствовал, как Жбан на меня смотрит. Ну все, хватит, пора в путь.
Вороной поначалу не хотел никуда идти, но вскоре, когда труп пропал из виду, он поскакал довольно резво, хотя и земля под ним была неровной, и в хвосте на привязи плелся Жбан.
Пошел проливной дождь, однако холод не ощущался. Напротив, я даже вспотел и, чувствуя жар и аромат конского пота, радовался. Каждый шаг вороного был четок и быстр, грациозен. Такие кони – прирожденные скакуны. Да, нехорошо так думать, но вот избавлюсь от Жбана, и будет мне облегчение.
Обернувшись, я посмотрел на изувеченного коня. Тот изо всех сил пытался выдержать темп. Глаз у него слезился и совсем заплыл кровью. Голову Жбан держал кверху и немного вбок, словно плывя и стараясь не захлебнуться.
Глава 21
Когда мы приехали в Джексонвилль, мне захотелось проверить: исполнит ли братец обещание спать под открытым небом? Нет, не сдержит он слова. Это я понял, видя, как жадно он всматривается в горящие теплым светом окна первого же попавшегося нам по пути салуна. Мы завели лошадей в стойло, и я попросил местного конюха подковать вороного коня и заодно оценить Жбана. Он поднес фонарь к морде последнего, осмотрел больной глаз и сказал, что даст оценку завтра при дневном свете.
В центре городка мы с Чарли разошлись: он хотел выпить, а я поесть. Договорились встретиться в гостинице.
Дождь перестал, и на небе появилась крупная полная луна, вслед за ней и звезды. Я вошел в скромный ресторанчик и присел за столик у окна. Положив руки на стол, я полюбовался на них в свете луны: такие неподвижные и бледные, собственные пальцы казались чужими. Тут подошел паренек и, поставив на стол горящую свечу, нарушил картину.
