Задыхаясь, Чарли поднял палец и сказал:
– Погоди.
Он продолжил блевать, а я подвинул стул и присел подле ванны. Колени у меня дрожали, и я тщетно желал забыть обращенные ко мне злые слова. Наконец, устав ждать, я поставил пузырек с морфином на стул и указал на дверь, дескать, меня ждет неотложное дело. Занятый хворью, Чарли и не заметил, как я ушел.
Глава 16
Пойти было некуда. Да я и не желал никого видеть – еще заметят мою удрученную мину. Поэтому я просто стоял в коридоре, переминаясь с ноги на ногу, глубоко дыша и пытаясь очистить разум от любой сознательной мысли. Свеча в мое отсутствие успела погаснуть. Должно быть, сквозняком задуло. Хотя нет, спичка пропала. Тогда я вновь зажег фитилек и воткнул спичку в воск.
Хотелось поговорить, неважно с кем. С хозяйкой? Может, тайно оставить записку? Но у меня при себе нет ни бумаги, ни чернил. Да и что я скажу? «Дорогая мисс, прошу, умойтесь и будьте любезны со мной. У меня есть деньги. Дать их вам? Все равно не знаю, что с ними делать»?
Просидев минут двадцать на ступеньках, я вернулся в комнату. Чарли в новой рубашке и без штанов сидел на кровати. Он держал в руке новый сапог и любовно гладил его. Морфина вылакал целую треть: уголки глаз обвисли, и сам братец выглядел довольным, как свинка в праздник.
– Как головка, Чарли?
– Болит, но из-за лекарства мне все равно. – Заглянув внутрь сапога, он торжественным тоном произнес: – Экий талантище вложен!
Меня передернуло от омерзения.
– Видел бы ты себя со стороны, – сказал я.
Веки Чарли опустились и приподнялись, словно занавески на окнах. Пожав плечами, братец выдал:
– Иногда слабина… простительна.
– Когда думаешь сниматься с места?
Дальше Чарли говорил с закрытыми глазами.
– В таком виде я никуда не поеду. День-два ничего не решат. Эта бабенка сказала: завтра утром состоится дуэль. Посмотрим поединок и свалим.
– Как скажешь.
Приподняв веки самую малость, Чарли произнес:
– Какой-то ты странный. Разговариваешь иначе.
– Все по-прежнему.
– Ты подслушивал? Пока я сидел в ванне? – Я не ответил, и братец полностью раскрыл глаза. – Я вроде слышал, как ты скребешься под дверью. Такова цена за грех подслушивания.
Внезапно Чарли согнуло, и у него из горла на пол хлынула желтая струя. Когда Чарли вновь на меня посмотрел, с лица у него текло, а влажные губы изогнулись в дьявольской усмешке.
– Чуть в сапог не наблевал! Представляешь, братец, если б я не промазал? Вот была бы печаль.
– Оставлю тебя.
– Что? Нет, ты останься. Мне же плохо! Ну прости, если обидел. Подумаешь, сболтнул лишнего! Я не нарочно.
– Лучше я побуду один. Допивай лекарство и ложись спать.
Я развернулся к двери, но Чарли, то ли не замечая моего ухода, то ли притворяясь, что не видит моей спины, продолжил:
– Должно быть, бренди был отравлен. – Он сблевал, не раскрывая рта. – Еще ни разу мне не было так хреново после пьянки.
– Я пил с тобой и не отравился.
– Так ты и выпил-то граммульку.
– С пьяной головы на трезвую не перекладывай.
– Значит, я пьяница, да?
– С меня на сегодня хватит. Пойду займусь швами на щеке. Увидимся позже, братец, и держись от салунов подальше.
– Уж не знаю, не знаю… Я ведь горький пьяница! Меня брат родной бросил!
Чарли задирал меня, подстрекая на драку и разжигая в себе гнев. Думал с его помощью унять чувство вины. Нет уж, черта с два. Я отправился вниз (заметив по пути, что свеча горит и спичку не тронули) и нашел хозяйку на месте. Сидя за стойкой, она читала письмо и улыбалась. Должно быть, вести пришли добрые: женщина поприветствовала меня если не тепло, то хотя бы не столь холодно, как прежде. Я попросил ножницы и зеркало, в ответ на что она предложила постричь меня за пятьдесят центов. Я отказался, объяснив, что инструменты нужны для более мрачных процедур. Женщина стала напрашиваться со мной в комнату: хотела посмотреть, как я буду удалять швы. Я ответил, что, мол, хотел бы побыть немного отдельно от братца.
– Понимаю вас, – ответила хозяйка.
Она спросила, где же я тогда собираюсь проводить операцию. Я признался, что пока не решил. Тогда она пригласила меня к себе.
– Что, дел больше нет? – поинтересовался я. – Еще утром вы едва нашли для меня минутку.
Зардевшись, женщина объяснила:
– Простите, если была резка с вами. На прошлой неделе помощница оставила меня, и я несколько ночей кряду не спала, думала, как бы удержаться на плаву. Да еще случилась болезнь в нашей семье.
Постучав пальцем по письму, она кивнула на лист бумаги.
– Так все обернулось добром? – спросил я.
– Беда миновала, хоть и не полностью.
Сказав так, она впустила меня за стойку и провела сквозь бисерную занавеску в свой сокровенный мирок. Бисерины, касаясь лица, приятно щекотали кожу, и я прямо-таки затрепетал от счастья. Мне подумалось: это происходит взаправду, я живой, и я живу.
Глава 17
Будь у меня время, я бы вообразил ее комнату совсем иной, однако времени не было, и воображать я ничего не стал. Впрочем, отмечу, что в комнате у хозяйки я не увидел ни цветов, ни украшений, ни шелка, ни парфюмерии – ничего утонченного, что велит ставить и вешать в комнатах тонкая душа женщины. Ни томиков поэзии, ни предметов ухода за красотой, ни тщеславия, ни кружевных подушечек с вышивкой по мотивам ободряющих поговорок, тех, что велят крепить свой дух в час невзгод или спасают от монотонности серых будней бодрым словцом. Ничего подобного. Напротив, комната напоминала скорее некое убежище с низким потолком, без окон и, соответственно, дневного света. А так как лепилась комната к кухне и прачечной, то и пахло здесь жиром, водой и заплесневелыми мыльными хлопьями.
Заметив недоумение у меня на лице, хозяйка тут же смутилась и тихим голосом выразила мысль, дескать, комната не производит на меня благоприятного впечатления. Само собой я поспешил изо всех сил уверить ее, будто комната дарит ощущение полной надежности и уединенности, ибо настолько она замкнута. Поблагодарив за вежливость, хозяйка тем не менее заметила, что хвалить ее скромное обиталище вовсе не обязательно. Она и сама понимала: комната бедная. Однако терпеть лишения осталось недолго. Приток старателей в последнее время усилился, и дело идет в гору.
– Еще полгода, и я переберусь в комнату поприличнее.
М-да, есть к чему стремиться.
– Полгода – срок изрядный, – заметил я.
– Я и меньшего ждала куда дольше.
– Хотелось бы как-то ускорить ваше продвижение.
– Впервые слышу подобное от незнакомца.
Сказав так и проводив меня к сосновому столику, женщина водрузила на него зеркало. С привычной смесью любопытства и жалости я изучил собственное выпуклое и раздутое лицо. Хозяйка тем временем принесла ножницы. Погрев их лезвия между ладоней, я слегка наклонил зеркало и приметился к крохотному узелку на черном шве. Надрезал его и стал вытягивать нить из щеки. Было совсем не больно. Я лишь ощутил легкое жжение (как бывает, когда тянешь нить между сжатых ладоней). Похоже, со снятием швов я поторопился: выходившие нитки были покрыты кровью. По кусочкам, кидая обрывки на пол, я вынул их все. Пахли нитки просто ужасно, и я поспешил их сжечь.
