Но пока еще опросы общественного мнения не вызывали паники. Следующие выборы состоятся лишь через три года. Напротив, канцлер начал упорный бой за свои убеждения. При этом он лично мог отразить некоторые контрудары, например, провал серии конференций в сентябре 1950 года, когда настойчивые требования США начать вооружение Германии натолкнулись на железное «нет» Франции. Поскольку почти одновременно с этим военным силам США удалось совершить предварительную высадку на корейском побережье под Инчоном, планы Германии на данный момент погрязли в недрах бюрократической машины. Прямой путь к вооружению и военному союзу был пока блокирован из-за страхов Франции и, как выяснится впоследствии, не в последний раз. А значит, именно в Париже находился ключ к внешнеполитическим целям канцлера. До сих пор остается объектом спекуляций вопрос, стало ли бы в действительности начало немецкого вооружения в напряженной атмосфере 1950 года катализатором предупреждающего удара СССР.
Единственное, к чему привели нью-йоркские конференции в Бонне, спали скупые обещании военной поддержки Запада в случае угрозы для ФРГ. Тем не менее в октябре Аденауэру было дозволено основать учреждение, ставшее прообразом будущего министерства обороны, оно было названо по имени профсоюзного деятеля и позднее первого министра Хардских высот Теодора Бланка, которому демонстративно было отдано преимущество в сравнении с военными, чье прошлое в любом случае было запятнано службой в вермахте. Далекий от армии канцлер налаживал контакты с руководством будущей армии подчас очень комичным образом. После своего первого разговора с прежним генералом танковых войск графом фон Шверином Аденауэр заявил: «Но ведь это совсем не солдат, это совершенно нормальный человек». Когда на одной из пресс-конференций его спросили, будет ли новая армия вынуждена опираться на высоких должностных лиц вермахта, проще говоря, на солдат Гитлера, канцлер молниеносно и с полным осознанием взрывоопасности темы ответил: «Восемнадцатилетних генералов НАТО мне точно не простит».
Такая неожиданная для многих наблюдателей беспристрастность канцлера в отношении ужасного прошлого своего народа была одной из его тайных удач. Наряду с возвращением миллионов беженцев и изгнанников залогом восстановления Германии стала интеграция множества косвенных сообщников национал-социалистического режима в ряды «незапятнанных сотрудничеством с нацистами граждан». Аденауэр считал патетические «признания вины», сформулированные обеими церквями после окончания войны, одним большим нулем, впрочем, как и американские попытки «перевоспитания нации». Он не раз высказывался за прекращение денацификации. Осмысленным ему казалось только преследование действительно виновных. То, что он упорно держался за своих сотрудников, таких как официальный комментатор нюрнбергских расовых законов Ганс Глобке или Теодор Оберлендер, которого сам Аденауэр называл «министром глубоко коричневой направленности», стало нишей для нападок со стороны общественности. Остается только предполагать, сколько молчаливого одобрения вызывали подобные действия.
Но знаменитое высказывание Аденауэра — «Грязную воду не выливают, если нет чистой» — отражало лишь один аспект проблемы. Ведь для хрупкой пока еще партийной структуры послевоенного времени самым решающим образом было важно не допустить подъема праворадикальных партий. Время от времени кидая националистические высказывания и идеи, Аденауэр добивался поддержки «правого крыла». Возьмем, например, речь в Берне 23 марта 1949 года, в которой он призывал к «пробуждению немецкого национального чувства» и требовал: «Нельзя вечно вменять нам в вину годы национал-социализма и войны». И это было написано в 1949 году! Высказывания некоторых газет о «господине Аденауэре из Четвертого рейха», сильно задели канцлера. Ведь незапятнанная репутация, которую он умудрился сохранить в годы национал-социализма, защищала его от призраков прошлого.
При этом в самом начале эпохи Третьего рейха Аденауэр катастрофически недооценивал опасность национал-социализма. Как и многие его друзья по партии «Центр», еще в августе 1932 года он считал возможным «укрощение» нацистов в коалиции с солидными бюргерскими партиями. В июне 1933 года он писал одной своей подруге: «наша единственная надежда» состоит в том, чтобы Гитлер «расшевелил тихие волы омута», став «пожизненным президентом рейха» или еще лучше своего рода «монархом». Правда, до этого, уже в феврале, во время выступления Гитлера он показал всем свою железную волю, отказавшись устроить прием в честь фюрера и запретив вывешивать в городе флаги со свастикой, как потребовала НСДАП. Вскоре после этого его с позором отправили в отставку. Пережить последующие 12 лет относительно счастливо Аденауэру позволили два обстоятельства: во-первых, диктатор не воспринимал его как угрозу и даже как-то похвалил «успехи Аденауэра» в качестве главы города. Во-вторых, несмотря на многие попытки вербовки, он не вошел в ряды сопротивления. Можно уничижительно называть такое поведение «недостаточно героическим», как и поступили после войны некоторые критики канцлера, но, оценивая трезво, то, что его имени не было в списках заговорщиков, спасло ему жизнь. Таким образом, по окончанию войны за спиной Аденауэра были лишь долгие недели в застенках гестапо, не причинившие ему непоправимого вреда. Попытка самоубийства, предпринятая его женой из отчаяния, когда та на допросе раскрыла место убежища своего мужа, поначалу, казалось, не имела серьезных следствий.
С момента вступления американцев в Рёндорф у Аденауэра открылись глаза, и он с болью и страданием начал понимать, какие чудовищные преступления совершались в концлагерях и за линией фронта. Не осталось свидетельств его непосредственной реакции на подобные преступления, также неизвестно, насколько много он знал о массовых убийствах во время войны. Но одним из первых совершенных им после вступления в должность бургомистра действий стала отправка в концентрационные лагеря автобусов, чтобы немедленно вывезти выживших. Сильное стремление сделать хоть что-нибудь стало показателем его отношения к холокосту. Только так можно объяснить внезапное согласие выплатить репарацию в размере полутора миллиардов долларов, о котором канцлер сообщил председателю еврейского мирового конгресса Нахуму Гольдману на встрече в Лондоне. Сумма эта была астрономической, больше половины того, что Федеративная республика заработала за все время действия «плана Маршалла», поэтому Аденауэру пришлось выслушать претензии советников относительно его щедрости. Снова в воздухе повис упрек в разнузданном умножении долгов. Но Аденауэр инстинктивно понял, что экономия будет в этот момент совершенно излишней, здесь речь шла даже не о вопросе высокой моральной важности, на кону стояло международное доверие. «Мировое еврейское сообщество — это большая сила», — полушутя-полусерьезно втолковывал канцлер как-то своим доверенным лицам. Действительно, лишь огромное международное значение выплаты репатриации Израилю позволило обеспечить политическую кредитоспособность страны, так необходимую во внешней политике.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
