Решающим фактом на первых выборах в бундестаг стало и то, что ХДС встретился с неумелым противником. Партийный аппарат СДПГ считался превосходящим в плане структурности и сплоченности по сравнению с партиями-конкурентами. В высших кругах СДПГ в лице Курта Шумахера был послевоенный политик, обладавший огромной популярностью. Однако Шумахер, переживший ранение в Первой мировой войне и долгие годы заключения в концлагере, своей острой агитацией в предвыборную кампанию чересчур разбередил воспоминания о последних годах Веймарской республики. Например, его горькие упреки в адрес Католической церкви и заявление о «пятой оккупационной силе» привели к тому, что все более-менее верные церкви католики примкнули к ХДС. Помимо того, руководитель СДПГ показал себя настолько закоснелым в национальных вопросах и в своем стремлении держаться за плановую экономику, что потерял большинство, которое смог завоевать в 1948 году.
Итак, 21 августа 1949 года мужчины, тяжело переводя дыхание, поднимались по лестнице к дому Аденауэра, где теперь должны были принять важные решения после нелегкой победы. Что предпочтительнее: маленькая коалиция с СПГ и НП или все же большая — с СДПГ? Кто должен стать президентом? Кто — федеральным канцлером? Под конец этой послеобеденной встречи Аденауэр одержал верх во всех вопросах. Это был час рождения его канцлерства. Хотя поначалу ничто на это не указывало. Гессенский министр финансов Хильперт и будущий премьер-министр Бадена-Вюртемберга Гебхард Мюллер упрямо приводили доводы в пользу Большой коалиции с СДПГ Только с помощью «огромного блока демократических сил» можно было якобы решить крупные проблемы страны. Людвиг Эрхард энергично противостоял этому, поскольку видел в подобном поведении опасность для «своей» рыночной экономики. Штраус угрожал расторжением объединения фракций в случае, если СДПГ будет приглашена разделить бремя власти. Сам же Аденауэр пел себя очень осторожно, хотя и знал, что последовательное объединение с Западом, к чему он, собственно, и стремился, гораздо легче достижимо без СДПГ. Пока он еще не мог сказать последнее слово, как делал это позднее, будучи канцлером и председателем партии.
Всего лишь раз он дал прием с фуршетом с холодными закусками. Должно быть, это был роскошный прием, по крайней мере, для послевоенных времен. Почти все репортеры возносили хвалу непревзойденным кушаньям того вечера. Помимо прочего, обычно славный своей бережливостью Аденауэр достал из подвалов свои лучшие запасы. «Благороднейшее из благородного», — вспоминал Франц Йозеф Штраус, знаток светлого пива: «Вина, вина позднего сбора, коллекционные вина, какие я никогда еще в своей жизни не пил». Под конец приема, когда атмосфера разрядилась, Аденауэр начал целеустремленно сворачивать на тему конкретных личностей. Назначение его канцлером еще не было решенным делом. Один наблюдатель прокомментировал президентство Аденауэра в Парламентском совете: оно стало «блистательным завершением долгой политической карьеры». Но сейчас Аденауэр не хотел ничего больше знать о «завершении» и использовал момент удачи. «Федеральный канцлер — это важный человек», — ответил он на предложение подать свою кандидатуру на пост президента. «Президентом должен стать другой, а я хочу быть канцлером. Мне 73 года, но я взял бы на себя обязанности канцлера. Во-первых, у меня есть авторитет в британской зоне. Во-вторых, у меня есть определенного рода опыт в государственных делах и управлении. В-третьих, у меня более острые локти, чем я сам думал». В конце концов, ведь лечащий врач обещал ему, что он еще два года будет в состоянии «занимать должность». Вот как делается политика! Ни в этот день в Рёндорфе, ни в последующие дни не прозвучало ни одного серьезного возражения против подобного «захвата власти», и не только потому, что на самом деле не было другого кандидата, который бы заявил о своих притязаниях. Друзья по партии были по-настоящему сломлены претензиями на власть этого человека, который даже не потрудился сделать вид, что это предложение прозвучало из уст верного ему человека, что являлось бы хорошим тоном. Разумеется, нельзя было предположить, что начнется 14-летняя эра правления Аденауэра. Короткая жизнь кабинетов в Веймаре и благословенный возраст Аденауэра указывали на то, к делам приступает «канцлер на час».
Во время первого заседания фракции ХДС Аденауэру наконец удалось отделаться от Большой коалиции с СДПГ и провести на должность президента своего фаворита, либерала Теодора Хойса. И это был удачный выбор. Когда депутат Курт Георг Кизингер попросил слова и озвучил свои сомнения в отношении кандидатуры Хойса: «Хойс, он ведь просто любезное ископаемое времен Веймарской республики». Другой участник встречи парировал: «А кто же тогда Аденауэр?» Хойс поднялся и ответил: «Господа, для меня неожиданным является тот факт, что вы считаете меня любезным». Громкий смех помог не разгореться начинающейся ссоре. Но замечание Кизингера обратило внимание на то, что эти двое были представителями политического поколения Веймарской республики, и именно они должны теперь заботиться о том, чтобы Бонн не превратился в Веймар. Поскольку политиков не хватало из-за войны и того, что большинство населения состояло в НСДАП, основателями Федеративной республики закономерно стали два вышеупомянутых пожилых господина.
Лишь 15 сентября, в день выборов бундесканцлера членами парламента, Аденауэру стало ясно, как непрочна еще его власть. С трудом ему удалось удержать фракцию к своих руках, причем ситуацию вновь спасла шутка. Я диктатор, — заявил он после напряженных дебатов депутатам ХДС, — но с сильным демократическим уклоном». Последовавшие вслед за этим пленарные выборы окончились с легендарным результатом, который в период боннской демократии ни разу не повторился. Хотя у коалиции чисто математически было голосов на семь больше, чем необходимо, канцлер достиг лишь необходимого большинства в 202 голоса. Разумеется, сам он голосовал за себя, как откровенно признался позже. Пара ненадежных людей из собственной партии чуть не стоили Аденауэру поста канцлера. Итак, его власть все еще зиждилась на непрочном фундаменте.
Через пять дней он выступил со своим первым правительственным заявлением. Оно было готово лишь в самый последний момент, и позже это стало укоренившейся привычкой Аденауэра. Но тот, кто ожидал новой захватывающей «речи о крови и слезах», был разочарован. В том, что говорил Аденауэр, было мало воодушевления, и звучало это почти как пункт обязательной программы: «Разделение Германии — и мы уверены в этом — когда-нибудь закончится». Правда, направление развития Германии Аденауэр обрисован в этой речи очень неопределенно: «Мы не сомневаемся в том, что но нашему происхождению и взглядам мы принадлежим к западноевропейскому миру». Он предостерегал, что «для немецкого народа не существует иного пути», чем «снова стремиться вверх» вместе с силами Альянса. Редко когда правительственное заявление представляло собой такое неприкрытое волеизъявление и редко когда удавалось настолько непоколебимо следовать ему. При этом объединение с Западом в 1949 году не нашло единодушного одобрения как среди населения, так и внутри партий. Напротив, Аденауэр провозгласил смелую программу, и ее успех зависел от результатов последующих четырех лет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
