будто кто-то ходит всю ночь вокруг лагеря. Мне тоже все казалось, что крадется кто-то. Но слышать мы ничего не слышали. Мы по двое обход делали.
Мак рассмеялся, и громкий этот звук словно взрезал воздух.
– Я в армии служил, – сказал он. – Тренировали нас в Техасе. Так когда я в карауле стоял, мне все казалось, что немцы меня окружили и шепчутся по-немецки.
Посмеялись – тихо, невесело.
Один из патрульных сказал:
– Лондон говорил, что сегодня нам отоспаться дозволено. Вот кусну чего-нибудь, и сразу на боковую.
– И я на боковую. Замерз – сил нет. Все тело чешется, иголками свербит. Что тебе наркоман, когда ему ширнуться охота. Видали, как их корежит, когда им ширнуться охота? Смех один…
– Так чего ж ты к печкам не идешь – согреться? – спросил Мак.
– Мы как раз и собирались.
– Я в сортир, Мак, – сказал Джим. – Встретимся у кухни.
И он побрел между двух рядов палаток – каждая из них казалась последним прибежищем тьмы. Из некоторых несся храп, в других у входа на животе лежали люди. Высунув голову, они встречали утро, а в глазах их еще застыла сонная отрешенность. Джим шел между рядов, а из палаток на воздух вылезали мужчины – ссутулившись, нахохленные от холода. Сварливый женский голос перечислял обиды:
– Не хочу я оставаться в этой помойке! У меня шишка в желудке, большая, как кулак. Что мы здесь высиживаем, чего ждем? Рак у меня, это точно. Мне гадалка два года как рак нагадала. Говорила, что обязательно рак будет, если не остерегусь. Что у таких, как я, рак как раз и случается. А тут – спишь на земле, ешь всякую дрянь!
Ответом женщине было невнятное бормотание.
Проходя мимо другой палатки, Джим увидел, как из нее высунулась всклокоченная голова.
– Давай по-быстрому, паренек! Он ушел!
– Не могу, – отвечал Джим.
Еще через две палатки из одеял выкарабкался человек.
– Часы есть, дружок?
– Нет. Сейчас шесть с небольшим, должно быть.
– Я слыхал, как она тебя зазывала. Повезло, что не повелся на нее, черт возьми! От нее в лагере бед больше, чем от скэбов. Гнать ее надо взашей, вот что! Из-за нее драки постоянные. Огонь-то там развели?
– Да, – ответил Джим. Он прошел вдоль всей дорожки туда, где в пятнадцати ядрах от палаток на открытой площадке стояла четырехугольная брезентовая выгородка. Внутри находилась подпертая с двух концов доска два на четыре, сооруженная над ямой. На доске могли уместиться трое. Джим поднял коробку с хлорной известью, потряс ее, но она оказалась пуста. На доске, сгорбившись, сидел мужчина.
– Надо что-то делать с этим, – сказал он. – Куда, черт побери, доктор смотрит? Со вчерашнего дня он как в воду канул.
– Может, нам туда земли покидать, – сказал Джим. – Лучше будет.
– Не мое это дело. Доктор должен позаботиться об этом. Ребята ж заболеть могут.
– Ребята вроде тебя, которым пальцем пошевелить лень, пускай болеют! – зло заметил Джим и краем ботинка подпихнул в дыру немного земли.
– Умничаешь, сопляк, да? – возмутился мужчина. – А ты поживи здесь чуток, помучайся, тогда, может, узнаешь, что к чему.
– Я и так знаю достаточно, чтобы понять, что ты ленивая скотина.
– Вот подожди, пока я штаны подниму, и я покажу тебе, кто из нас ленивая скотина.
Джим потупился.
– Не могу я с тобой драться. У меня плечо прострелено.
– Ну, конечно! Знаешь, что порядочный человек тебя не побьет, и обзываешься! Дождетесь вы, сопляки паршивые…
– Я не хотел обзывать вас, мистер, – произнес Джим как можно спокойнее. – И драться с вами не собирался. У нас поводов драться хватает и без того, чтобы мутузить друг друга.
– Вот это уже другой разговор, – смягчился мужчина. – Я помогу тебе землицы подсыпать, когда закончу. И что слышно-то, какие новости на сегодняшний день? Знаешь?
– Мы сейчас… – начал было Джим, но тут же осекся, опомнившись. – Да не знаю я ни черта! Наверно, Лондон расскажет, когда сможет.
– Пока что Лондон ничего такого не сделал, – заметил мужчина. – Эй, слышь, ты к середине-то так близко не садись. Сломаешь доску! Подвинься к краю. Лондон вообще ничего не делает. Ходит с гордым видом, и все! Знаешь, что парень один мне сказал? Что у Лондона в палатке ящиков с консервами – навалом! Все, чего душе угодно, – и тушенка, и сардины, и персики консервированные. Есть, что простые трудяги едят, он не станет, не на того напали! Он же такой замечательный, лучше всех!
– Но это вранье собачье, черт возьми! – воскликнул Джим.
– Опять умничаешь, да? Полно работяг видели эти консервы! Почем ты знаешь, что это вранье?
– Потому что был в той палатке. Он меня ночевать в палатку свою пустил как раненого. Там у него тюфяк старый и два пустых ящика, а больше ничего.
– Ну а сколько парней говорили, что там и банки консервные с персиками, и сардины. Вчера ночью некоторые хотели даже взять палатку штурмом и грабануть провизию.
Джим усмехнулся с безнадежным видом.
– О господи, что за свиньи люди! Хорошего человека заклевать готовы!
– Опять ты обзываешься, ребят оскорбляешь. Подожди, вот поправишься, и проучат тебя, умника!
Джим поднялся, застегнул пуговицы на джинсах и вышел. Короткие трубы печек-времянок уже дымились клубами серого дыма и испускали столбы белого пара, и все это выше, на высоте метров пятьдесят, сливалось в единое грибообразное облако. Небо на востоке было теперь ярко-желтым, а над головой – желтовато-голубым. Из палаток спешили люди. Тишину сменили шелест шагов, голоса, человеческое движение.
Возле одной из палаток темноволосая женщина медленными размашистыми движениями расчесывала волосы. Голова ее была запрокинута, и шея казалась очень белой. При виде проходившего мимо Джима женщина улыбнулась приветливой улыбкой и, не прерывая расчесывания, сказала: «Доброе утро». Джим остановился. «Нет, – добавила женщина. – Только “доброе утро”»!
– Вы все вокруг делаете добрым, – ответил Джим.
На секунду он задержал взгляд на белой шее, четко очерченной линии рта.
– Тогда еще раз – доброе утро, – произнес он и увидел, как губы ее сложились в чудесную, полную глубокого понимания улыбку. И когда из палатки, мимо которой он проходил, опять высунулась всклокоченная голова и хриплый голос повторил свое: «Давай по-быстрому, он сейчас ушел», – Джим, едва взглянув и ничего не ответив, лишь ускорил шаг.
Вокруг старых печек-времянок собирались люди. Они тянули руки к теплу и терпеливо ждали, когда разогреется в больших котлах фасоль с говядиной. Джим подошел к бочке с водой, жестяным тазом зачерпнул воды. Холодной водой плеснул в лицо, смочил волосы и без мыла вымыл руки. Стирать с лица водяные капли
