Один из дальних родственников подарил ему книгу: «История о странствиях вообще по всем краям земного круга, сочинения господина Прево, сокращенная новейшим расположением господина Ле Гарпа и содержащая в себе достойные примечания, полезнейшие и наилучшим образом доказанные сведения о странах света, до коих достигли европейцы, о нравах жителей этих стран, о вере, обычаях, науках, художествах, торговле и рукоделиях».
Не без труда принялся Миша Глинка за чтение, но с каждым днем оно становилось все более легким и увлекательным: «Воображение мое так разыгралось, — вспоминал он, — что я принялся изучать описание этих прелестных островов и начал делать извлечения из вышеописанной книги, что и послужило основой моей страсти к географии и путешествиям… Музыкальное чувство все еще оставалось во мне в неразвитом и грубом состоянии. Даже по 8-му году, когда мы спасались от нашествия французов в Орле, я с прежней жадностию вслушивался в колокольный звон».
В праздничные дни к ним приезжали родственники. У братьев бабушки Евгении Ивановны был неплохой крепостной оркестр. Они привозили с собой музыкантов. И днем, и вечером, во время обеда и прогулок на лодках по Десне, за ужином и на танцах звучала разнообразная музыка. Особенно нравились Мише знакомые народные мелодии. В оркестровом исполнении они звучали по-особенному, радуя и тревожа душу.
Однажды вечером, находясь в детской, он услышал необычайно нежную, мелодичную музыку. Она его заворожила. Он лег спать, вокруг стало тихо, а музыка все еще звучала в нем. Утром на уроке рисования Миша был рассеян. Учитель поинтересовался, что его так отвлекает? «Музыка, — ответил Глинка. И добавил: — Что же делать? Музыка — душа моя».
Выписанная из Петербурга гувернантка стала обучать Мишу литературе, языкам и игре на фортепиано. По-прежнему он с огромной радостью слушал крепостной оркестр, который стал большим, можно сказать, профессиональным, исполнял оперные увертюры. Оркестрик организовали и в имении Глинок. Миша быстро научился играть на флейте и скрипке.
Отец решил определить сына в Царскосельский лицей, при котором открылся подготовительный пансион. Прием был очень ограничен. Миша Глинка попал в число «избранных».
В пансионе он приобщился еще к одной моде, кроме музыки, пришедшей в Россию с Запада: к вольнодумству, свободомыслию. Один из воспитателей был дальним родственником Глинок — Вильгельм Карлович Кюхельбекер, друг Александра Пушкина. От него Михаил впервые услышал гневные слова в адрес тиранов, более всего Бурбонов, трех последних Людовиков. Но сильнее всего поразила ода Пушкина «Вольность».
…Может показаться: да какое дело будущему музыканту, композитору до подобных проблем? Они лишь отвлекают его от мира музыки, царства гармонии! Однако в ту пору Михаил Глинка становился личностью, гражданином, озабоченным не личным благополучием, а судьбой своего народа, Родины. Только так мог сформироваться великий национальный композитор.
И еще. Общественная жизнь во многом определяет появление гениев. Духовная свобода — непременное условие творческой личности, в каких бы областях искусств или знаний она не проявлялась. Тут очень важно, чтобы вольность не превращалась в распущенность. Внутренняя свобода человека должна быть соотнесена с определенными правилами, вливаться в конкретную форму.
Так, если расплавленный раскаленный металл прольется на землю, то застынет в виде неопределенной массы, но, попадая в изложницу, примет безупречный вид.
В зрелом возрасте Глинка высказался так: «Все искусства, а следственно, и музыка требуют. 1) Чувства… — это получается от вдохновения свыше. 2) Формы… Чувство зиждет — дает основную идею; форма облекает идею в приличную, подходящую ризу… Чувство и форма — это душа и тело. Первое дар высшей благодати, второе приобретается трудом».
Учился в пансионе Михаил хорошо, но самые очевидные способности демонстрировал как музыкант-исполнитель. С ним занимались лучшие педагоги, обучая главным образом игре на фортепиано. Среди них был пианист и композитор Шарль Майер. «Он, — писал Михаил Иванович, — более других содействовал развитию моего музыкального таланта… Он не ограничился тем только, что, требуя от меня отчетливого и непринужденного исполнения, вставал решительно против изысканного и утонченного выражения в игре, но также, по возможности соображаясь с тогдашними моими понятиями, объясняя мне естественно и без педантства достоинства пьес, отличая классические от хороших, а сии последние — от плохих».
Окончив пансион, Глинка стал титулярным советником, чиновником девятого класса. В родном имении всю зиму провел в занятиях с крепостными оркестрантами. Некоторые пьесы и вариации Михаил Глинка сочинял сам. С весны 1824 года он стал работать секретарем Совета путей сообщения. Его часто приглашали в салоны, где он пользовался успехом как остроумный интересный собеседник, а главное — как виртуозный музыкант. Он охотно играл и аккомпанировал. Постепенно его все больше увлекало сочинение сонат и романсов.
У Михаила в глубине души росла неудовлетворенность благополучной жизнью и самим собой. Проходила юность, а он так и не смог, не сумел создать что-либо значительное. Конечно, неплох был романс «Разуверение» на слова Баратынского:
Не искушай меня без нужды,Возвратом нежности своей.Разочарованному чуждыВсе обольщенья прежних дней…
Тем временем пронеслась общественная буря: восстание декабристов в 1825 году. Неудачная попытка государственного переворота и последующие казни и кары никого не оставляли равнодушными. Однако сочувствовали не столько революционным замыслам, сколько мучениям этих отчаянных людей и их родных и близких.
Летом 1828 года Глинка не раз встречался с Пушкиным и Грибоедовым. Тогда же написал романс на слова Пушкина «Не пой, красавица при мне…». Позже он четыре года путешествовал по Италии, брал уроки композиции, посещал оперу и концертные залы, сочинял сам, но по-прежнему остерегался браться за крупные произведения. Только вернувшись в Россию, продумал тему Ивана Сусанина и принялся писать оперу. Она была принята к постановке в Санкт-Петербургском Большом Императорском театре. Отчасти поэтому название оперы стало «Жизнь за царя».
Она имела триумфальный успех. Николай I велел позвать Глинку в свою ложу и благодарил его, а через несколько дней одарил перстнем с топазом в бриллиантах. Правда, некоторые аристократы усмехались: «Это кучерская музыка!» Глинку такие отзывы не огорчали. Вот его слова: «Это хорошо и даже верно, ибо кучера, по-моему, дельнее господ!» Василий Жуковский отозвался об опере:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
