Наконец, обратимся к описанию Чайковским другого вагнеровского фрагмента: «Интродукция к опере Вагнера „Лоэнгрин“ изображает то царство света, правды и красоты, из которого низошел рыцарь Лоэнгрин на спасение прекрасной, оклеветанной Эльзы. Вагнер впервые употребил здесь тот блестящий оркестровый эффект, которым после того пользуются все современные композиторы, как только требуется изобразить в музыке что-либо в высокой степени поэтическое. Даже сам прославленный маэстро Верди не побрезгал позаимствовать у Вагнера, чтобы выразить последние томления умирающей Травиаты. Эффект этот состоит в употреблении струнных инструментов в высочайшем регистре. Замечательно поразительное мастерство, с которым Вагнер мало-помалу усиливает нежную, светлую тему, рисующую Грааль, доходит до оглушительного фортиссимо, и затем возвращается постепенно к первоначальному изложению темы, которая наконец замирает в крайних высотах струнного оркестра. Публика невольно поддается в высшей степени поэтическому настроению этой вещи и, обыкновенно, восторженными рукоплесканиями прерывает гробовую тишину залы, в которой как будто еще носятся эфирные образы, рисуемые Вагнером».
Нет смысла пересказывать взгляды Рихарда Вагнера на искусство: он сам говорил на этот счет обстоятельно и с жаром публициста. В его «Кольце Нибелунга» светлые силы добра борются с мрачными низменными проявлениями природы человека. Олицетворением тлетворной власти золота выступает уродливый карлик Альберих. Однако герой Зигфрид погибает в борьбе, а с ним и все великие боги германских мифов. О силе воздействия произведений Вагнера можно судить хотя бы по тому, как под влиянием его идей, отчасти через философию Ницше, в немецком народе пробудилось национальное самосознание (перешедшее позже в уродливый нацизм). Адольф Шикльгрубер, например, в книге «Моя борьба» вспоминал, как в юности впервые услышал оперу «Лоэнгрин»: «Я был увлечен до последней степени. Мой юный энтузиазм не знал границ. К этим произведениям меня продолжает тянуть всю жизнь…». Они укрепили в нем глубокое отвращение к чиновничьей службе, к которой его готовил отец, и через десяток лет из заурядного Шикльгрубера он превратился в вождя фашистов Гитлера. По-видимому, в подобных чувствах он был далеко не одинок.
Рихард Вагнер не был апологетом расизма и нацизма, не призывал к агрессивной политике и уничтожению инакомыслящих. В его времена Германия была расчленена, немецкий народ разобщен, а Вагнер никогда не стоял в стороне от социально-политических идей, хотя и высказывал их в достаточно абстрактной форме. Именно это позволило ему отметить очень важную особенность наступившей эпохи: «Искусство, вместо того чтобы освободиться от якобы просвещенных властителей, какими являлись духовная власть, „богатые духом“ и просвещенные князья, продалось душой и телом гораздо худшему хозяину — Индустрии».
По его мнению, задача театра совершенно иная: «…отвлекать публику от мелких каждодневных интересов и настраивать ее на благоговейное восприятие самого возвышенного и глубокого, что доступно духу человека». То есть, как писал он в другой статье, «…возвести раба индустрии на степень прекрасного сознательного человека, который с улыбкой посвященного в тайны природы может сказать самой природе, солнцу, звездам, смерти и вечности: вы тоже мне принадлежите, и я ваш повелитель!».
Вагнер сознавал, что в индустриальную эпоху главными врагами высокого искусства становятся те, кто устремлен к выгоде и капиталу, а также все увеличивающиеся массы их пособников, служащих, буржуа. Их тлетворное влияние значительно хуже, чем покровительство родовой аристократии: "Теперь властелином общественного эстетического вкуса сделался тот, кто платит художнику взамен того, что раньше воздавало ему дворянство! Тот, кто на свои деньги заказывает себе художественные произведения и требует новых вариаций на старую, излюбленную им тему, но никак не новых тем! Заказчик и властелин этот — филистер!
Бессердечнейшее и трусливейшее порождение нашей цивилизации, этот филистер является и самым капризным, самым жестоким и грязным патроном искусства. Хоть он и все позволяет, однако кладет строгий запрет на то, что может ему напомнить, что он должен быть человеком как в смысле красоты, так и мужества; он хочет быть трусливым и пошлым, и этой его воле должно подчиниться искусство — все остальное, как я уже сказал, для него одинаково хорошо. Поспешим отвернуться от него".
Каков же выход из того болота, в которое погружается искусство, лишенное творческих дерзаний? Вагнер уверен — только через революцию. В статье, которая так и называется «Искусство и революция», он выдвинул идею разумную, справедливую, а потому, пожалуй, утопическую для наступившей индустриально-капиталистической эпохи:
"…публика должна иметь бесплатный доступ на театральные представления. До тех пор пока деньги нужны будут для удовлетворения всех жизненных потребностей, до тех пор у человека без денег будет лишь воздух и, может быть, вода. …Там, где средств на это не хватает, лучше совсем отказаться на время и даже навсегда от театра, раз он может найти средства к существованию, лишь становясь промышленным предприятием; отказаться от этой мысли до тех пор, пока не явится в нем такая настоятельная потребность, что заставит само общество принести ему известные коллективные жертвы.
Когда же общество достигнет прекрасного, высокого уровня человеческого развития — чего мы не добьемся исключительно с помощью нашего искусства, но можем надеяться достигнуть лишь при содействии неизбежных будущих великих социальных революций, — тогда театральные представления будут первыми коллективными предприятиями, в которых совершенно исчезнет понятие о деньгах и прибыли; ибо если благодаря предположенным выше условиям воспитание станет все более и более художественным, то все мы сделаемся художниками в том смысле, что, как художники, мы сумеем соединить наши усилия для коллективного свободного действия из любви к самой художественной деятельности, а не ради внешней промышленной цели".
Попытка приблизиться к такому идеалу была предпринята в СССР. Однако и в этом случае не удалось осуществить свободу художественного творчества. Искусство, попадая под власть государственных чиновников, начинает превращаться в средство политической пропаганды и со временем служить не столько народу, сколько властям. Конечно, это несравненно лучше, чем продажность и удовлетворение низких потребностей филистеров-буржуа и богачей, когда искусство превращается в разновидность «бизнеса». Но в индустриальном обществе именно такая функция для всех проявлений духовной культуры, включая философию и науку, является предпочтительней. Это показывает крушение в XX веке общественных систем, основанных на идеях (таких разных, как нацизм, фашизм, и во многом им противоположный коммунизм). Победу, по крайней мере теперь, одержало «рыночное» государственное устройство, ориентированное на личную выгоду, максимальную прибыль, поклонение капиталу, «золотому тельцу».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
