по пути в Париж. Вновь я столкнулся с ней, переживая дни очищающего страдания в 1957, внешне оставаясь тем же. Она поддерживала связь с моей женой после ее смерти. Теперь я осознал, что моя Индивидуальность получила свой собственный канал, в котором мы с Элизабет могли вечно жить как одно целое. Но, что удивительно, это единение не означало исключение. Моя Полли тоже была там, туда могли войти и другие. Там была не моя воля, и одновременно моя воля. Те, кто знаком с подчинением Самости Индивидуальности, поймут, что я имею в виду.
Две с половиной тысячи лет человечество придерживал ось того, что может быть названо «атомарной» теорией личности. Мы считали душу, или личность, если, конечно, верили в это, чем-то неделимым и статичным, точно так же, как ученые XIX столетия считали неделимым и стабильным атом. Субуд не только расщеплял психические атомы, но и восстанавливал их в более усложненном виде. Как величайший источник энергии пришел к человечеству из расщепления атомного ядра, так и мы обнаружили неисчерпаемые запасы Духовной энергии при «расщеплении» личности. Слова Христа: «Где двое или трое собраны во Имя Мое, там Я посреди них» приобрели конкретное значение, чего не происходило долгое время, пока две или три души считались отдельными атомами.
Латихан показывает в непосредственном опыте, что изоляция человеческих личностей проистекает не из присущего им атомизма, а потому, что закрыты двери восприятия, таким образом открывая путь новому понимаю предназначения человека. От психического и социального атомизма мы медленно движемся к подлинно человеческому обществу. Но этот процесс столь же болезнен, сколь и медленен, так как он обязывает нас отказаться от многих убеждений, основанных на положении об атомарности души человека, то есть ее неизменности и бессмертности, самодостаточности и подобии Богу. В будущем человечество будет жить ценностями и искать реальность, которые мы, по своей незрелости, можем ощущать, но не способны выразить.
Пак Субух занимал много моего времени. Он читал многочисленные лекции, которые я должен был переводить, в Вольфсбурге, в Мюнхене, Вене, Женеве, Ницце и, наконец, в Афинах. За это время я прошел через внутренний кризис, непохожий на прежние. Меня сотрясали противоречия. Я хотел, чтобы Кумб Спиригс был закрыт и продан. Я хотел уничтожить все, что написал. Пока все эти эмоции бушевали во мне, я продолжал действовать и даже думать как прежде. Казалось, будто смертельно раненное животное пряталось в глубинах моей души, но моя внешняя личность не была затронута его агонией. Я не мог разобраться в том, что происходит. Однажды, 4 января, я сидел рядом с Паком Субухом в самолете, летящем из Ниццы в Рим. Я рассказал ему о том, что со мной происходит. Он ответил: «Да. Бапак видит это. Внутри тебя действительно сидит раненый зверь». Он помолчал, придавая этим особую значимость своим словам. «Это слон. Он — последний из животных, который должен умереть в твоей душе. Но не надо бояться, так как душа Посланца Божьего уже с тобой, она будет направлять тебя и руководить тобой в будущем».
Эти слова пришли ко мне как откровение. Я ясно увидел в себе «слона», характер, требующий признания себя владыкой зверей, который ничего не забывает и в ярости не губит жизнь, а разрушает предметы. Когда мы прибыли в Афины, кризис миновал. Слон не умер, но, надеюсь, был укрощен. Похоже, я освободился от стремления взваливать на себя по надобности и без надобности разного рода обязательства, а также больше не зависел от «владыки зверей», черты, которую я всегда хотел искоренить.
В Афинах я больше, чем прежде, сблизился с Бапаком и его дочерью Роханавати. Она всегда обескураживала меня сочетанием крайней властности и несомненной восприимчивости и ясновидения. Она была матерью пятерых детей, с которыми мы виделись в Джакарте, и, по крайней мере, двое из них обладали сверхъестественной чувствительностью.
Однажды в Афинах мне пришлось везти на женский латихан Роанавати, так как Ибу слишком устала, чтобы пойти. Она заговорила со мной обо мне, радостно отметив великие изменения, произошедшие со мной со времени отъезда из Лондона: «Теперь я вижу, что мистер Беннетт все время чтит Бога». И добавила неожиданно: «Мистеру Беннетту очень вредно пить. Алкоголь сокращает жизнь. Но мистер Беннетт не должен умереть молодым, он нужен на земле. Поэтому будет лучше, если он перестанет пить».
Я почти не удивился этому, поскольку, начав практиковать латихан, все, включая меня, обнаружили, что не могут пить много вина, а от спирта вообще пришлось отказаться. Я привожу это в качестве примера тех советов, которые мы получали.
Вскоре по возвращении из Афин я вновь отправился в бенедектинский монастырь. Я решил настолько, насколько это возможно, принимать участие в жизни монахов. Заутреня начиналась в 5:20 утра, продолжаясь часа полтора и больше, а заканчивалось все вечерней службой в половине девятого вечера. Я чувствовал себя как дома. Благожелательность досточтимого святого отца аббата и доброта монахов стали настоящим сокровищем в моей жизни.
Открытые монахи искренне и регулярно практиковали латихан со времени моего последнего визита, и теперь я увидел изменения, которые он в них произвел. Интеллектуальная гипертрофия современного человека проникла и за стены монастыря. Даже монахи думают слишком много, закрывая себе путь, ведущий к глубинному тайному осознанию, в котором почитание Бога не нуждается в посредниках. Даже если рассматривать латихан как естественное упражнение для достижения «третьего состояния», приходится признать его огромную ценность для тех, кто призван к созерцательной жизни.
Один из святых отцов привлек мое внимание к аналогии между латиханом и рассеянным созерцанием в том виде, как его описывали великие испанские мистики, в особенности Св. Иоанн Крестовый. Поразительно, что раньше такое созерцание считалось плодом длительного воздержания и медитаций, в то время как с помощью Субуда его можно достичь в условиях обычной жизни. Три стадии мистического пути: Очищение, Просветление и Единение — стали для меня реальностью, хотя я сам испытывал только состояние Единения, и то на короткие мгновения.
За время пребывания в монастыре в латихане я испытал несколько просветлений. Однажды я услышал внутри меня голос, говоривший: «Предание себя Воле Бога — основа религии». Затем я осознал присутствие Иисуса и увидел его как Проявление Божественной Любви. В моей голове оказалась мысль: «Тогда христианство — единственно истинная религия». В тот же момент я понял, что произношу строки из Корана: «El hamd ul Illah Rabb-el-alemeen er Rahman er Ramin» — Слава Господу, Владыке обоих миров, Сострадающему, Милостивому." Затем тот же голос продолжал: «Согласно моей Воле, Моя Церковь
