Никто из них не заговорил с ним, никто даже не попытался приблизиться к нему. Что, впрочем, вполне его устраивало.
Через несколько минут прибыл Холз, служитель Барлы, одетый в самые дорогие жреческие одеяния. Огни магических светильников, освещавших площадь, вспыхнули и заиграли искрами на многочисленных рубинах и сапфирах, украшавших его парчовую накидку. Следом за ним появился Уиллер в тускло-зеленых одеждах. Он занял место в задних рядах, очевидно предназначенных для олков, и, казалось, даже воздух вокруг преисполнился смрадом чванства, исходившим от этого коротышки. Холз тяжело опустился в кресло, стоявшее рядом с все еще пустовавшим импровизированным троном Конройда. Гар посмотрел на площадь и нахмурился. Странно. Холз уже появился… А среди стражей и в помине нет оракула Барлы. Неужели это означает, что Эшеру отказано в последнем причастии? Похоже, с ним решили обойтись посуровее, чем с Тимоном Спейком?
Есть ли предел жестокости Конройда?
Холз еле заметно кивнул Гару.
— Ваше высочество.
— Служитель, — процедил Гар в ответ.
За их спинами тихонько переговаривались приглашенные более низкого ранга, пытавшиеся как-то скоротать время до начала церемонии. Холз слегка наклонился к Гару.
— Полагаю, ваше высочество смирились с сегодняшним событием. Поверьте, в подобных делах не может быть даже намека на… нерешительность.
Гар холодно улыбнулся.
— Вы полагаете, что я нерешителен? Вы ошибаетесь.
Холз бросил на него холодный взгляд, собираясь ответить, но тут откуда-то снизу поднялся и начал нарастать, словно прилив, взволнованный гул толпы. А затем раздались крики.
— Король! Король!
Конройд появился под такой гром приветственных воплей, что, казалось, от них станет страшно даже небесам, а звезды, сметенные этим ураганом, посыплются на головы ликующей толпы. А вот и король. Спаситель, славный доранец, избавивший их от династии, которую они, в общем, любили, но которая практически лишилась своей способности к магии. Государь въехал на площадь в ярко-алых одеждах, усыпанных рубинами и бриллиантами, верхом на Сигнете, прекрасном серебристом жеребце, которого так любил Эшер.
Впервые с той минуты, как он покинул карету Конройда, Гар посмотрел на клетку. Эшер стоял на коленях, на безжизненном израненном лице выделялись лишь пустые, мертвые глаза.
Гар невольно отвел взгляд.
Над площадью снова раздалось шипение нескольких светильников, и опять посыпались искры. Четыре шара почти погасли, исчерпав запас магической энергии, однако стоявшие настороже Сорволд и Далтри тут же вновь воспламенили их. Тем временем Конройд, восседавший на беспокойном серебристом жеребце, приветственно махал рукой, радостно смеялся, упиваясь тем восторгом, которым омывали его ликующие толпы народа.
В тот момент, когда Гар уже подумал было, что его вот-вот стошнит, Конройд наконец спешился, не глядя бросил поводья стоявшему в ожидании слуге-олку, стремительно взбежал на помост и встал возле своего кресла.
— Добрые люди! — обратился он к толпе, и она начала затихать. — У меня слезы наворачиваются от вашей искренней любви!
Сладкий, ласкающий слух, громкий голос государя звучал настоящей музыкой для пришедших на площадь.
— Но полночь близится. Правосудие ждет. Так пусть же оно свершится, и пускай все, кто собрался здесь, станут свидетелями милосердия и могущества Барлы!
К нему с поклоном подошел Пеллен Оррик.
— Ваше величество.
— Пора, капитан. Выполняйте свой долг!
Толпа закричала и затопала, выражая восторг и одобрение. На помосте, позади Гара, не нашлось места подобному вульгарному выражению чувств, однако и здесь воцарилась оживленная атмосфера. Оррик, не торопясь, двинулся через всю площадь к клетке. В одной руке капитан держал большой ключ.
Не в силах больше выносить отвратительное зрелище, Гар повернулся к Конройду, уже занявшему свой трон, и тихо сказал:
— Помнится, предполагалось, что сегодня пойдет дождь. Разве вы забыли?
Все так же улыбаясь, тот повернулся к Гару.
— Молчи.
— Неужели вы еще не освоили Погодную Магию, Конройд? Медлить нельзя. Народ рассчитывает…
— Молчи или лишишься языка.
Гар вздрогнул. То ли это его воображение сыграло с ним злую шутку, то ли с Конройдом действительно что-то случилось? Какой-то он не такой, что-то в нем изменилось, но что? Глаза? Или кожа, как-то необычно обтянувшая лицо? В его облике появилось нечто… и от этого «нечто» у Гара мурашки поползли по спине.
В эту секунду еще три светильника, исчерпав всю свою энергию, угасли, а один взорвался с оглушительным треском. Однако прежде чем Сорволд и Далтри вмешались в происходящее, Конройд нетерпеливым взмахом остановил их и кивнул Оррику. Тот уже отомкнул замок клетки и вытолкнул узника на площадь. Эшер передвигался медленно, видно было, что каждое движение причиняет ему сильную боль. В полной тишине слышалось лишь звяканье кандалов. Он поднял голову и в следующую секунду встретился глазами с Гаром. И Гар почувствовал, как его сердце замерло, словно закованное в ледяные тиски.
Дарран солгал. Ни малейшего признака прощения не было видно на худом, смертельно бледном лице Эшера. Ни малейшего признака понимания или примирения. Только ненависть, ненависть, ненависть…
Проклятый Дарран! И проклятый Эшер! И будь проклят Конройд вместе со всей этой толпой! Будь они все прокляты! Гар так хотел поверить в то, что Эшера помилуют. Он изо всех сил старался заглушить тихий страшный голос, нашептывавший ему: «Тому, что ты сотворил, нет и не может быть прощения!» Он позволил, чтобы его обманули, потому что обман был так заманчиво удобен. Он так отчаянно желал быть обманутым!
А теперь — только смерть. И Эшер скоро умрет.
Между тем Эшер шаркающей походкой в сопровождении Оррика взошел на эшафот. Капитан поставил его перед колодой и равнодушно помог опуститься на колени. Звякнули кандалы, и этот звук, казалось, взорвал напряженную тишину. Толпа взвыла. Заорала от восторга. Завопила, затопала ногами и заулюлюкала. Некоторые из зрителей, желая увидеть казнь во всех подробностях, стояли настолько близко к эшафоту, что их непременно должно было забрызгать кровью. Одежда будет безнадежно испорчена. Они что, не понимают этого? Или им все равно? Или специально разместились именно так, чтобы получить своеобразные сувениры на память?
Гара до сих пор бросало в дрожь при одном лишь воспоминании о казни Тимона Спейка, и потому он никак не мог понять подобной жажды крови и стремления лицезреть смерть. Но самое поразительное — олки, исступленно требовавшие сейчас смерти Эшера, были теми же самыми мужчинами и женщинами, которые всего несколько недель назад дрались за право называть его своим другом. И наперебой угощали его элем. И хвастались перед своими собутыльниками: «Как я совсем недавно сказал самому Эшеру…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
