Фарфоровые статуэтки детей эпохи Мин.
В семейном быте китайцев обращает на себя внимание большая, даже ведущая роль, отводимая в воспитании внесловесному, интимно и, стало быть, телесно осуществляемому общению, ведь семя – ближайший прообраз «единотелесности Дао». Китайцы и в самом деле считали, что родители и дети «составляют одно тело» и что дети должны блюсти свое тело, в котором продлевается жизнь их предков. Та же идея единения и взаимозависимости родителей и детей подчеркивается и во многих поговорках и изречениях, например: «Если ребенок уколет палец, матери больно», «Когда рождается ребенок, мать в опасности». Первые два-три года жизни ребенок и в самом деле воспринимался в семье почти как физическое продолжение родительского – в первую очередь материнского – тела: он ел и спал вместе с родителями и даже, привязанный к материнской спине, всюду сопровождал ее и в труде, и на отдыхе. Грудного младенца мать обычно кормила, как только он начинал плакать, причем кормление ребенка грудью продолжалось очень долго – до трех-четырех и даже более лет. Родители, вообще говоря, воспитывали детей не столько словом, сколько жестом, что соответствует приоритету интимной и символической коммуникации в китайском идеале ритуального поведения. (Аналогичным образом учителя воинского искусства, живописцы или врачи на первых порах почти ничего не объясняли ученикам, а только показывали им, что нужно делать.) Образцовой матерью в Китае считалась супруга основоположника Чжоуской династии, которая начала воспитывать своего сына еще когда он был в утробе – разумеется, посредством безмолвного внушения. Детей даже не обучали исполнению семейных ритуалов: младшие просто подражали действиям старших[263].
Отец да будет превыше всего ценить любовь к младшим, а сын пусть превыше всего ценит почтительность к старшим. Правитель должен быть первым делом человечным, а подданный – преданным. Старший брат должен быть заботлив, а младший – уважителен. Муж должен быть участливым, а жена – кроткой.
В служении старшим первое дело – вежливость, а в отношениях с друзьями всего важнее доверие. Встретив старого человека, отнеситесь к нему радушно.
Держитесь поближе к добродетельным людям, даже если они моложе вас, и держитесь подальше от людей недостойных, даже если они старше вас. Будьте осмотрительны: не объявляйте о недостатках других и не выставляйте напоказ собственные достоинства. Рассеивайте недоброжелательность к вам безупречным поведением и будьте непреклонны с теми, кто вас ненавидит. Будьте терпимы к тому, кто совершил маленький проступок, и воздавайте по заслугам тому, кто сотворил большое зло.
Не гнушайтесь никаким делом, требующим труда, даже если оно мало, и не совершайте дурных поступков, даже если они кажутся незначительными.
Терпите молча проступки других, но о чужих добродетелях говорите во всеуслышание. Будьте беспристрастны и ни к кому не питайте личной неприязни. Не давайте волю личным пристрастиям в своем доме. Не причиняйте другим вреда ради собственной выгоды.
Не завидуйте людям достойным и талантливым. Не отвечайте злобой на чужую ненависть. Не отнимайте жизнь, если только того не требуется ради принесения жертвы духам. Не ищите неправедного богатства, но поступайте всегда согласно велениям разума. Если человек сможет жить так всю жизнь, небеса непременно облагодетельствуют его.
Чжу Си. XII в.
Все жизненные правила и ценности, внушавшиеся каждому китайскому ребенку с младенческой поры, воспитывали в нем способность беспрекословно повиноваться взрослым, жить в мире с родственниками и жертвовать личными интересами ради сплоченности семьи. Молодым людям предлагалось находить моральное удовлетворение в служении старшим. Детские же шалости, особенно в присутствии взрослых, не поощрялись, и в юных наследниках всеми способами воспитывали сдержанность, благоразумие и (насколько возможно) требовательность к себе. Конечно, детям позволяли быть детьми, и даже в знатных домах они были не просто маленькими взрослыми: у них были игрушки, особая прическа (прядь волос на бритой голове), свой покрой одежды и проч. Играющие дети – один из самых популярных сюжетов и классической живописи, и особенно народных лубков. В литературе минского времени мы найдем немало похвал непосредственности «детского сознания» и даже трогательные обращения к душе умершего ребенка, но мир настоящих детей и детское восприятие мира еще не стали в ней предметом серьезного внимания и тем более размышлений.
Семья была не только первым, но в известном смысле и единственным классом «школы жизни» в старом Китае, ведь именно семья была действительным прототипом очерчиваемого ритуалом поля интимнодоверительной сообщительности людей. Недаром все прочие социальные организации в китайском обществе, начиная с профессиональных корпораций и кончая религиозными сектами, копировали семейный уклад. Глава добропорядочного семейства мог с полным основанием называть свой дом не только крепостью, но и государством, тем более что древний обычай требовал от его домочадцев «держаться, как на дворцовой аудиенции». Такое универсалистское понимание семьи имело своим следствием то обстоятельство, что образы Отца, Матери и Учителя были в Китае равнозначными и в известном смысле даже взаимозаменяемыми. Все они воспринимались как разные преломления, разные грани одного неведомого лика – сокровенного Истинного Господина, который в своем самосокрытии воплощает глубину нежелания и, в отличие от обыкновенного отца или учителя, не хочет сделать своих детей или учеников подобными себе. Власть этого Хозяина сердца не ограничивает сознание, а освобождает его. Надо сказать, что традиционная китайская культура попросту не знала тех психических комплексов, которые развились на почве монотеистических религий Запада, придававших исключительное значение Богу-Отцу.
Что же касается внешней стороны дела, то здесь вершиной добродетели для каждого китайца считалось ревностное почитание родителей при жизни, а после их смерти – принесение жертв их душам на семейном алтаре. Простые люди обычно довольствовались воскурением благовоний в будние дни и подношением обрядовой пищи по праздникам. Китайцы нашли для себя простой и убедительный способ общения с умершими посредством жертвоприношений.
Считалось, что предки поглощали «духовную» часть жертвенной еды, тогда как живым доставался ее низменный, вещественный субстрат.
Если мы хотим понять, каким виделся китайцам XVII века подлинный Лик человека, мы должны обратиться к жанру официального портрета. Последний с древности вошел в быт китайцев как часть культа предков и развивался по законам символического миросозерцания, неразрывно связанного с пониманием ритуала. Кстати сказать, портретные изображения святых и мудрых мужей всегда занимали высшую ступень в китайской иерархии жанров живописи. В эпоху поздних империй, в условиях доминирования живописи «людей культуры», портретный жанр уже не считался высоким искусством, но продолжал развиваться
