Бараны и косуля безропотно приняли свою судьбу. Кабан и медведь пытались бороться, но, накрепко связанные, ничего не могли поделать со своими мучителями, и их кровь смешалась с бараньей.
Как только буро-черная туша в последний раз дернулась, а дымящееся медвежье сердце было извлечено из груди горного гиганта и возложено на алтарь, Верховный поднял полыхающий топор, намереваясь что-то возгласить, но тут вперед выступил высокий старик. Тот самый, что напомнил о жертвоприношении.
— Созидатели, — возвестил он, — ждут от нас стойкости и веры. Мы должны вырвать сердца предателей, и мы должны быть жестоки к врагам! Только тогда мы вновь обретем богов. Только тогда мир вновь будет принадлежать нам! Вспомним Песнь Уцелевшего: «Кровь отступников открывает дорогу!» Вспомним Предсказание. Колдун с равнин с рыжим младенцем знаменуют конец и начало! Кровь младенца откроет Ночному народу путь вниз, а предателям — в ледяную пустоту небес! Свершилось! Мой сын привел в Великую Ночь к Обители колдуна с рыжим младенцем! Их кровь открывает врата удачи. Наш поход потрясет корни гор! Сын мой, подойди!
Так не понравившийся Роману здоровила гордо вступил в освещенный жертвенным костром круг, он не оглядывался. Следом за ним дюжий охотник волок оборванного человека, прижимавшего к груди сверток с ребенком, с другой стороны тащили за волосы пронзительно визжащую молодую женщину.
Звездный Лебедь, как?! Каким образом здесь, на краю света, оказался Симон с Лисьей улицы, деверь Лупе, соратник и друг?! Что за женщина с ним, откуда ребенок? Будь оно проклято, ремесло разведчика! Разведчик — всегда предатель. Он предает тех, кто ему верит, доверяя сокровенное. Он предает своих, потому что… Да потому что он, Роман Ясный, не может выхватить шпагу и броситься на выручку маленькому лекарю. Он обязан вернуться! Чтобы рассказать об увиденном, чтобы встать рядом с Рене…
Нэо Рамиэрль не вправе умереть здесь и сейчас. Не вправе рискнуть кольцом Ангеса, древними тайнами, правдой о гоблинских армиях… Будь оно все трижды, четырежды, десять тысяч раз проклято! Он не может даже отвернуться, так как стоящие рядом не поймут.
В память Романа навеки врезалась эта сцена. Мертвенный свет пылающих, но не сгоравших лиственниц, пятнистые от звериной крови камни алтаря, шум потока, притихшая толпа и семь застывших фигур.
Тянущий лапы к звездам фанатик — и как только он, Рамиэрль из клана Лебедя, мог думать, что проклятые гоблины отличаются от людей и эльфов лишь внешним видом?!
Верховный, все еще сжимающий чупагу, но почти утративший власть. Трое воинов, тупых и счастливых, — этих он рано или поздно убьет, хотя легче от этого не будет.
Женщина, которая не может уже даже кричать. Симон, пытающийся прикрыть собой какого-то ребенка…
Время остановилось, как останавливается всегда, когда мы выбираем меньшее из зол. Проклятое эльфийское зрение позволяло видеть все в мельчайших подробностях: кровоточащие ссадины на лице женщины — видно, ее тащили лицом по шероховатым камням или льду, обрывки рыжей лекарской мантии, разноцветные полоски одеяльца, в котором заходился плачем ребенок, осклабленные рожи добытчиков… Фанатик, уже не оглядываясь на Верховного, обнажил нож, вероятно загодя припасенный для такого случая. Его звероподобный сынок, перехватив поудобнее спутанную гриву волос, толкнул пленницу вперед; женщина упала на колени.
— Зрите, — вновь возопил отец удачливого охотника, — я, я, Кадэррок пад Ухэр, исполню предначертанное во имя Возвращения!
И тут в круг ворвалась орка… Грэдда! Мать Кризы и Грэддока, осмелившаяся любить того, кого захотела, и заплатившая за это чуть ли не жизнью. Роман ее узнал сразу, хотя видел лишь единожды. Нет, воистину гоблины, как и люди и эльфы, способны как на великую жестокость, так и на величайшее милосердие.
Грэдда озверевшей кошкой налетела на охотника и изо всех сил толкнула, а тот то ли не ожидал нападения, то ли неловко стоял. Гоблин тяжело грохнулся, нелепо задрав ножищи. Он так и не выпустил волосы жертвы, и женщина рухнула на своего мучителя. По рядам зрителей пронесся ропот, а потом все стихло. Казалось, стало слышно, как падает редкий крупный снег.
— Ты! — закричала Грэдда, поворачиваясь к жрецу-старейшине. Кто, глядя в ее лицо, осмелился бы утверждать, что орки безобразны и звероподобны?! — Ты, убийца! Упырь! На тебе крови, как на зимнем медведе!.. На тебе и твоих выродках!..
— Уведите безумную. — Холодный презрительный голос мог принадлежать только гостю с севера. — Я сам принесу жертву во имя Возвращения — уведите эту женщину! Я сказал, иначе мне придется принести в жертву и ее, дабы ее вопли не сглазили Великого Дела.
Высокие, меченные белым воины встали за спиной Верховного. Тот рванулся было что-то сказать, потом угрюмо опустил голову, заранее смиряясь с поражением. Верховный — но не Грэдда. Обнажив охотничий нож — такой же, как у Кризы, орка закрыла собой человека с ребенком. Она не собиралась уходить.
— Убийца! — повторила она. — Ты говоришь, что служишь богам?! Горе им, если у них такие слуги! Горе нам, если к нам вернутся такие боги. Твое дело проклятое! — Кроме ножа, у нее было только одно оружие. Им владеют даже связанные по рукам и ногам пленники, если их дух не сломлен.
Тысячи глаз видели, как Грэдда плюнула в сторону Кадэррока и северного. И внезапный порыв ветра бросил плевок прямо в лоб посланцу, который инстинктивно утерся, а потом махнул рукой. Затянутый в черную кожу с белым северным Знаком воин шагнул вперед. Грэдда, оскалившись волчицей, повернулась к нему, но защищаться ей не понадобилось. Носящий Знак упал. В горле его торчала стрела. Сын не оставил мать. Вторая стрела впилась в глаз некстати поднявшегося охотника, и юный Грэддок, все еще прихрамывая, выскочил вперед, бережно, но споро помогая поднять женщину. Грэдду заслонил могучий Рэннок с топором, и — у Романа совсем помутилось в глазах, когда совсем с другой стороны с диким воплем «мама!» выскочила Криза и, пролетев меж ошалевшими северянами, встала рядом с братом.
Никто из них, в отличие от Романа, не знал лекаря Симона, не сидел у него за столом, не задыхался от ужаса перед белым младенцем, не спорил о том, какую цену и за что можно платить. Вряд ли кто-то из них, за исключением разве что Кризы, проведшей полгода в обществе эльфа, вообще задумывался о таких вещах, как добро и зло. Но они не колебались, когда пришло время выбирать, хотя никто их не заставлял жертвовать жизнью, пытаясь спасти тех, кого спасти было нельзя.
Их было четверо против… Нет, не десятков тысяч. Десятки тысяч безмолвствовали, наблюдая за разворачивающейся перед ними трагедией, о которой спустя сотню лет будут петь песни, превознося то ли мудрость и решительность Воина с Севера, то ли доброту Грэдды… В зависимости от того, чья возьмет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
