что женщины глупые. Сами не лучше! Что изменило то, что я сплю с Романом? Я что, хуже воевать стала или поглупела?
Я так увлеклась своими обличительными мыслями по поводу Вятича и мужчин вообще, что пропустила часть обсуждения. Очнулась от насмешливого голоса Вятича:
– А это с нашей Настей бывает, она может задуматься и во время боя тоже. Машет мечом налево-направо с сонными глазами…
– А?
– Проснись, тебя спрашивают, ты пойдешь с князем в лес или останешься в городе?
Мне очень хотелось с Романом, но на меня что-то нашло, я мотнула головой:
– В городе. У меня есть опыт Рязани.
Секунду мужчины смотрели на меня молча, потом раздался дружный хохот. Особенно веселился Вятич:
– У тебя много какой опыт есть! Ты из нас самая опытная. И Рязань обороняла, и у Евпатия билась, и коням хвосты обрубала…
Я уперла руки в бока:
– Сколько татар на моем счету, забыл?
– Наконец-то, узнаю настоящую Настю, а то ты и правда сонная ходила! А татар и правда погубила много, потому к тебе, да еще вон к князю Батый особый счет имеет.
– А к тебе нет, что ли?
– Я в герои не рвусь. Ладно, не о том речь. Все верно придумали, надо только обговорить, чтобы потом волчьим воем голос не срывать.
Немного позже князь собрал дружину и наказал отдохнуть и с рассветом стоять в строю на площади. Надо уйти в лес раньше, чем татары доберутся до Козельска.
А Вятич озаботился другим, они с Андреем и еще тремя дружинниками отправились что-то делать на той стороне Другуски. Лушка позвала меня на стену посмотреть.
Всадники вели себя странно, они почему-то мотались по полю, делая непонятные жесты руками.
– Чего это они?
– Чеснок разбрасывают.
Я давно хотела спросить, что это? Неужели лошади боятся запаха чеснока?
– Да нет, – рассмеялась сестрица, – это только называется чесноком. Такая штуковина, как ни кинь, все шипом кверху встает, если лошадь наступит, то не всякая подкова выдержит. Татарские кони не кованы, им еще тяжелее. Правда, сейчас земля мягкая, но все равно помешает.
А потом наши сожгли мост через Другуску. Правильно, когда все пройдет, мост можно построить заново, а татар переправа задержит. Пока еще можно пройти по льду, но только нескольким лошадям, даже сотни подтаявший лед не выдержит.
Я смотрела на горящий мост и пыталась понять, что мне в этом пламени не дает покоя. И вдруг осенило:
– Лушка, помнишь, два придурка воз притащили с горшками?
– Ну, это когда ты обещала превратить их в дубовые колоды?
– Дались тебе эти колоды. Где воз, вернее, где горшки?
– Не знаю, там в сарае, где поставили, не до него.
– Лушка, там греческий огонь! Конечно, там нефть!
– Чего?!
– Потом объясню, это страшно горючая смесь.
Слово «смесь» сестрица не поняла, но про горючее усекла сразу:
– Горит хорошо?
– Да, ромеи этой дрянью когда-то флот князя Игоря потопили.
– Чего потопили?
– Ладьи, когда их много, флотом называют.
– У нас нет флота.
– Нам и не нужен. Надо только обращаться с этим осторожно и придумать, как швырять горшки в татар! Они же обязательно осадные машины притащат, вот их и будем жечь…
Мы помчались проверять сохранность воза. Увидев, что воз с горшками стоит почти вплотную к стене кузницы, где явно не слишком прохладно, я ужаснулась.
Отец, выслушав мои сбивчивые объяснения, а, главное, требование немедленно утащить воз от опасного соседства, согласился. К этому времени вернулись Андрей с Вятичем. Услышав, что в старом сарае стоит целый воз с греческим огнем, Вятич даже не сразу поверил. Пришлось показывать. В горшках действительно была нефтяная смесь.
– Живем, старушка! – приобнял меня за плечи сотник.
– Чего это он тебя старушкой зовет? – подивилась сестрица.
– Это так, к слову. Луш, ты даже не представляешь, какой он замечательный!
– Знаю, дядька Федор столько про него рассказывал, пока вас не было. Сказал матери, что с Вятичем рядом тебя даже в гости к Батыю отпускать не страшно. Насть, а страшно было?
Я чуть задумалась.
– Не просто страшно, а иногда невыносимо страшно. Особенно в болоте, когда гибла по глупости. Ой, – я сообразила, что выдала сама себя.
Лушка расширила глаза:
– Расскажи!
Отвертеться не удалось, пришлось рассказывать, как Вятич нырял следом за мной в болото и вытаскивал на берег.
Я решила остаться, а вот Роман, похоже, думал иначе. Немного погодя он снова затеял тот же разговор. В комнате были только он, Вятич, я и непременная Лушка.
– Настя, я хочу, чтобы ты ушла с нами. Пойдут еще женщины, мы вас проводим до Дебрянска.
– Нет! Я воин, как я могу уйти в Дебрянск, ты что?!
– Здесь опасно, я не могу тебя оставить.
Мне хотелось заорать, что я не вещь и не маленькая девочка, что у меня действительно уже есть боевой опыт, к тому же я не одна, но сказала только последнее:
– Я же с Вятичем!
– Князь, пусть остается, здесь не опаснее, чем с тобой.
Реакция Романа была предсказуемой, но совершенно неприличной:
– У-у-у… какого ты себе защитника нашла… А я-то думал… И давно?
– Дурак! – Я метнулась прочь и не слышала дальнейших разборок между Романом и Вятичем.
Душила обида, ведь Вятич столько раз спасал мне жизнь! Как можно подумать о нем что-то дурное? Нашел время дурость свою показывать. Я невольно вспомнила, сколько раз Роман ревновал меня к Вятичу и как глупо это выглядело. Может, моя дружба с Вятичем и выглядела странной, но я-то знала ей цену! Не будь Вятича, давно не было бы и меня, я сдохла бы в той же сожженной Рязани или утонула в болоте.
Конечно, я могла ночью пойти к Роману, думаю, он даже ждал меня, но почему-то не стала этого делать, словно ночные ласки могли осквернить нашу готовность к последнему бою. Тетка, увидев, что я ухожу в нашу с Лушкой горницу, усомнилась:
– Настя, а чего не к князю? Завтра же уйдет…
– Нет, вот выживем все, тогда и будем миловаться. Анея, я один раз дообнималась, что потом чуть не погибла и его не погубила. Не время.
И Анея ответила так же, как Вятич:
– Для любви не бывает не время.
Но я почему-то заупрямилась.
На рассвете мы все были на площади, где в мирное время шумел торг. Роман в сторонке что-то обсуждал с отцом и Вятичем, видно, договаривались о взаимодействии. Мы, как и положено женщинам, стояли отдельно. Правда, я не сняла мужскую одежду и шапку тоже. Мне казалось кощунством ходить в женском наряде
