А игру Бертгольд затеял крупную. И отнюдь не последнюю роль в ней должен был сыграть именно Миллер. Не в силу своих талантов. Нет! Бертгольд не переоценивал его способностей, хоть и отдавал должное опыту. Просто судьба связала Миллера с генералом Эверсом, а последнее время личность Эверса особенно сильно интересовала Бертгольда.
И не потому, что Бертгольд вспомнил о своих старых дружеских связях с генералом. Наоборот, он старался их всячески затушевать и даже в письмах к Генриху не передавал больше приветов старому другу. Зато в письмах к Миллеру, носивших полуслужебный характер, фамилия генерала упоминалась все чаще и в таком контексте, который очень бы взволновал и генерала, и Гундера, и Денуса, узнай они об этом. Штаб-квартиру Гиммлера давно беспокоили нездоровые настроения, возникшие в среде высшего командования немецкой армии. Целая цепь стратегических неудач на Восточном фронте сильно подорвала доверие к гитлеровскому командованию. Если раньше любое распоряжение фюрера воспринималось как нечто гениальное, то теперь на военных советах все чаще раздавались критические голоса. В форме вопросов или советов, а зачастую и прямо высказывалось личное мнение. Генералы старались внести свои коррективы в действия командования и самого фюрера.
Если подобное происходило на военных советах, то можно себе представить, о чём беседовали между собой старейшие генералы, когда бывали одни.
И, возможно, не только говорили. В распоряжении гестапо были материалы, свидетельствующие о том, что среди командиров крупных военных соединений, возможно, уже возникла оппозиция.
Подозрительным казалось установление тесных контактов между некоторыми генералами старой школы, которые до сих пор не были связаны ни родственными отношениями, ни дружбой. Оживлённая переписка, курьеры, которых они посылали друг другу, не могли не возбуждать тревоги, хотя прямых улик о предательстве или заговоре в распоряжении гестапо не было. В письмах если и проскальзывали нотки недовольства, то делалось это крайне осторожно, обычно речь в них шла о погоде, о здоровье, о далёких и близких знакомых. Лишь сопоставляя копии этих корреспонденций — а их собиралось в гестапо все больше, — можно было заметить едва уловимую перекличку событий и имён.
Интуиция старого разведчика подсказывала Бертгольду, что все это неспроста. Но более или менее обоснованных доказательств у него не было. Необходима была ниточка, одна тоненькая ниточка, за которую он мог бы ухватиться! Такой ниточкой стал для него Эверс.
Слишком уж часто упоминалось его имя в этой подозрительной переписке! Поручив Миллеру внимательно наблюдать за генералом и сообщать о каждом шаге последнего, Бертгольд надеялся путём сопоставлений, логических выводов, а, возможно, впоследствии и явных доказательств, установить наличие заговора против фюрера… И вот этот блестящий план был под угрозой — в Кастель ла Фонте не стало доверенного лица.
Бертгольд возлагал большие надежды на Миллера не только в связи с раскрытием этого заговора, а и по сугубо личным причинам.
Вернувшись в прошлом году из поездки по Франции и приступив к разбору корреспонденции, накопившейся за время его отсутствия, Бертгольд натолкнулся на документы, которые очень его встревожили. Среди кипы фотографий, присланных агентами, следившими за генерал-полковником Гундером, он увидал две фотографии Генриха, они были сделаны во время визитов Гольдринга к генералу. Конечно, никаких личных отношений между Генрихом и Гундером существовать не могло. Он был посланцем генерала Эверса и сам не понимал, в какую беду может попасть. Но это создавало угрозу будущему Лориного мужа. Из-за своей неосведомлённости он мог попасть в ещё более компрометирующее его положение.
Тут-то и должен был пригодиться все тот же Миллер. После убийства Моники Тарваль, которое незаметно для всех организовал начальник службы СС, Бертгольд написал ему частное письмо, в котором просил внимательно наблюдать за Генрихом, чтобы тот случайно не попал в какое-нибудь неблагонадёжное окружение и не запятнал бы этим своего имени. И Миллер старательно выполнял поручение, возможно, самое важное для Бертгольда.
Чем хуже становилось положение на фронте, тем больше убеждался Бертгольд, что само провидение послало ему Гольдринга.
Подсчитывая капитал, оказавшийся у него после ликвидации хлебного завода, фермы и ещё кое-какого имущества, он неизменно приплюсовывал к нему и два миллиона Генриха. Ибо только они обеспечивали Бертгольду спокойную старость в семейном кругу, на берегу швейцарского озера.
А мечты о спокойной старости становились всё более соблазнительными. «Когда дьявол стареет — он становятся монахом», — говорит народная пословица. С Бертгольдом происходило нечто подобное. Возможно, под влиянием писем фрау Эльзы. Она до сих пор жила с Лорой в Швейцарии и не могла нарадоваться на свою дочь, так изменился характер Лоры после официального обручения. Девушка целиком была поглощена мыслями о супружеской жизни. С большим волнением фрау Эльза писала, что Лорхен тайком от неё готовит даже распашоночки для своих будущих малюток. И Бертгольд, который одним росчерком пера отправлял в крематорий в Освенциме сотни тысяч людей, в том числе и детей, расчувствовался чуть ли не до слёз, представляя себя с внуком или внучкой на руках.
Смерть Миллера встревожила Бертгольда именно потому, что он потерял человека, способного содействовать осуществлению этих планов.
Теперь Бертгольд уже не сможет давать начальнику службы СС в Кастель ла Фонте тех полупоручений, полуприказов, которые посылал Миллеру. Тот не разграничивал, где приказ начальства, а где поручение семейного порядка.
Кто же заменит покойного начальника службы СС? Назначение на этот пост зависело от начальства службы СС штаба северной группы войск в Италии. Но Бертгольд был заинтересован, чтобы в Кастель ла Фонте назначили человека, с которым можно будет установить контакт.
За Генрихом нужен глаз. Правда, он официальный жених его дочери, человек проверенный, хорошо воспитанный. Но ему всего двадцать три года. Сегодня Генриху нравится Лорхен, завтра он полюбит другую! Ещё неизвестно, чем кончится его пребывание в замке молодой вдовы Марии-Луизы, особенно если учесть характеристику, данную графине Миллером. Да мало ли какие глупости может наделать человек в двадцать три года! Наконец, Эверс начал давать Генриху чересчур рискованные поручения. Разве нельзя было послать к партизанам другого парламентёра? Одно неосторожное слово, и все могло кончиться трагически. И тогда — прощайте два миллиона в Швейцарском банке, да ещё переведённые в доллары, прощай спокойная старость!
