— Ложь! Среди гарибальдийцев нет предателей!
— Святая наивность! Гестапо известен каждый шаг ваших гарибальдийцев.
— Выдумка, чтобы напугать!
— И сегодня, когда ваш отец начнёт радостно рассказывать, как ему удалось бежать, наш человек будет глядеть на него внимательным взглядом из-под мохнатых бровей, чтобы сейчас же…
— Боже мой, при чём тут брови? Я… я не понимаю…
— При чём брови? Это я так, между прочим. Просто раз в жизни видел такие густые, широкие и мохнатые брови… Я был поражён, увидев их.
— Не может быть!
— Вы не верите, что бывают такие брови? Но у вас будет возможность самой убедиться! Этот человек часто бывает в гестапо. Теперь его наверняка вызовут на очную ставку.
Впервые за всё время на лице девушки промелькнул страх, она вся поблекла, глаза с мольбой смотрели на Генриха.
— Это вы выдумали про брови… этого не может быть… вы это говорите нарочно, чтобы… — пошатнувшись, девушка опёрлась о край стола, пошарила рукой позади себя и села, почти упала на стул.
Генриху стало невыносимо жаль её.
— Лидия, — он ласково сжал в своих руках её руки. — Выслушайте меня внимательно. Вашего отца выдал агент гестапо, партизан с чёрными мохнатыми бровями. Я не знаю его фамилии, но хорошо запомнил внешность. Он был вторым парламентёром партизан.
— Дядя Виктор! — простонала девушка.
— Надо немедленно предупредить командира отряда и вашего отца. Но никому больше ни слова. Вы меня понимаете? Вы слышите, что я говорю?
— Я сейчас пойду и… — девушка внезапно умолкла, она испугалась, что её хотят загнать в ловушку, проследить, куда она пойдёт, а потом…
— Я знаю, что вы боитесь. Но мне некогда вас переубеждать. Надо спешить, опасность грозит не только вашему отцу, а и тому, кто его спас, — доктору Матини.
— Я вам верю… Я иду! — Лидия направилась к двери.
— Подождите! Когда я узнаю, удалось ли вам предупредить командира отряда?
— Очень скоро.
— Хорошо, буду ждать. Я просил бы вас не говорить Курту о нашем разговоре. Он хороший юноша, но человек, не знакомый с конспирацией, да и в политике, кажется, не очень силён.
Лидия быстро убежала.
Сейчас, когда спало напряжение, Генрих понял, как утомила его эта сцена, да и вообще события сегодняшнего утра. И это теперь, когда приезд Лемке требовал от него особой собранности, подтянутости, осторожности. Конечно, Лемке приехал сюда с ведома Бертгольда и, возможно, будет выполнять при нём те же функции, что Миллер.
Генрих ещё раз перечитал письмо, полученное вчера от Бертгольда, Вернее, строчки, касавшиеся нового начальника службы СС: «Виделся ли ты уже с Лемке? По моему, он неплохой товарищ. Тебе стоит с ним подружиться… Узнав, что ты в Кастель ла Фонте, он остался очень доволен».
Очень доволен! А в то же время до сих пор не пришёл с визитом, как полагалось бы! Что ж, Генрих тоже не пойдёт первый! Надо держать себя так, чтобы Лемке заискивал перед ним. Вспомнив о том, как его допрашивали в Бонвиле, Генрих улыбнулся. Тогда он интуитивно нашёл правильную линию поведения с этим высокомерным гестаповцем. На дерзость отвечать ещё большей дерзостью, на тщеславие ещё большим тщеславием.
Генерал Эверс в отъезде, сегодня можно не идти в штаб. Но бедный Лютц, верно, волнуется. И Матини тоже. Надо им позвонить, успокоить. Но что он может сказать? А если Лидия не успела предупредить гарибальдийцев? Она обещала скоро вернуться. Возможно, у неё есть связи здесь, в городке. Остаётся одно — ждать!
Минуты ожидания тянулись нестерпимо долго. Генрих не решался спросить Курта, вернулась ли Лидия. Очевидно, нет! Курт волнуется, все валится у него из рук, он никак не накроет стол к обеду. Генрих внимательно штудирует книгу по ихтиологии и делает вид, что не замечает попыток Курта завязать разговор.
Когда стемнело, Генрих не выдержал и позвонил Лютцу. «Да, все хорошо, можно спать спокойно, завтра утром все расскажу».
Мария-Луиза уже давно вернулась с прогулки. Она играет на пианино. Звуки бравурного марша громко раздаются в пустых комнатах замка. Очевидно, графиня в прекрасном настроении. Надо зайти к ней. Узнать, чем закончился разговор с Софьей.
Вечер Генрих провёл на половине Марии-Луизы, в компании Штенгеля, графа Рамони и самой хозяйки. Лидии не было видно. Графиня сама разливала чай.
— Представьте себе, моя горничная вдруг исчезла, у неё кто-то заболел, и она отпросилась у графа на целый день, — жаловалась Мария-Луиза.
Значит, Лидия ещё не вернулась. Теперь она не вернётся до утра: после девяти начинается комендантский час. Можно идти к себе и ложиться.
Графиня не пыталась задержать Генриха. Но когда он подошёл к ней, она тихонько шепнула.
— В воскресенье мы с вами и вашим приятелем обедаем у Лерро!
Целый день Генрих был в нервном напряжении, сильно устал и с радостью думал о сне. Сейчас он ляжет, уснёт, и все тревоги отодвинутся до утра. Но они обступили его ещё плотнее, едва он разделся и вытянулся на кровати.
В этой истории с Ментарочи Генрих опять вёл себя недопустимо легкомысленно. Правда, необходимо было установить связь с партизанами. Но следовало дождаться более благоприятного случая. И допустить гибель такого человека, как Ментарочи? Дать этому провокатору с мохнатыми бровями свободно расхаживать по земле и выдавать честных людей? Но иногда надо сжать своё сердце, заставить его молчать. Разве он может спасти всех, кто попадает в когти к гестаповским палачам? Ему приказано беречь себя. Отныне он будет помнить только это. Пока не добудет нужных документов. А добудет ли он их вообще? Какие у него есть возможности их заполучить? Только этот Лерро!
Взгляд Генриха задерживается на карте Европы. При свете ночника смутно виднеются флажки, обозначающие линию Восточного фронта Генрих знает карту наизусть. Даже когда закрывает глаза, он видит её. Как быстро движется фронт на Запад! Уже совсем, совсем близко подошёл к границам, откуда надвинулся в 1941 году. Кажется, это было так давно. Неужели прошло почти три года? Неужели три? Но ведь каждый год стоит десяти.
Генрих припоминает события первых дней войны — то, как пробрался в стан врага, то, что сделал за это время. Даже если ему не придётся дожить до конца войны, он умрёт со спокойной совестью. А как обидно умереть сейчас, когда развязка так близка! И не увидеть Родины! Понимают ли люди, шагающие сейчас по родной земле, что, как бы трудно им ни было, но на их долю выпало счастье быть среди своих?
Почти полгода, как освобождён от оккупантов Киев. Сейчас там ранняя весна. Журчат первые ручейки. Вскоре Днепр сломает льды. С Владимирской горки и с надднепровских круч можно будет охватить взглядом всю его весеннюю ширь. По радио передают, что Киев сильно разрушен. Возможно, нет и маленького домика на Боричевском спуске.
