Последнюю фразу узбек явно не смог переварить и не понимал, чем она отличается от обычных армейских фраз, поэтому переключил тему:
– Не вспоминай его лучше. Вот накаркаешь, придет снова раньше времени.
Пришел не взводный, пришел ротный. Вошел в канцелярию, где я, делая вид, что очень занят, придерживая в правой руке шариковую ручку над исписанным листком бумаги, читал книгу, прижимая ее животом к краю стола.
– Читаешь? Построй роту.
Я, бросив книжку в ящик стола, вышел в коридор. Солдаты гуляли, сидели на табуретках или стояли, опершись на столбы, поддерживающие потолок, и смотрели в телевизор.
– Рота, строиться. Строиться. Выключить телевизор. Хабибулаев, твою дивизию, ты можешь от стенки оторваться. Становись.
Абдусаматов, чего ты башкой вертишь? Умнее не станешь. Равняйсь, смирно. Товарищ капитан, личный состав второй роты по Вашему приказанию построен.
– Вольно.
– Рота, вольно.
Набор команд был стандартный, уставной. Почему в армии так любят по десять раз в день пользоваться именно этим набором примитивных слов вместо общепринятых литературных выражений, для меня на последнем периоде службы все так же оставалось загадкой, как и в то время, когда я был курсантом артиллерийской батареи.
– Рота. Личный состав батальона в понедельник выдвигается на новое стрельбище для выполнения боевой задачи. В батальоне остаются только немощные, которые будут через сутки нести наряды по роте. От караулов батальон освобожден, этим будут заниматься другие. Всем получить у старшины подбушлатники и валенки. Старшина, выдать по второй паре теплых портянок. Вольно. Разойдись.
Солдаты разошлись, переговариваясь:
– Боевой задачи? Что делать будем? Кто знает?
– Ханин, скажи – ты всегда знаешь – что там происходит? Что за боевая задача?
Вопрос был праздный. Для части, которая находилась в шестидесяти километрах от Москвы, понятие "боевая" могла означать только то, что спать мы будем мало, а работать много.
– Хаким, ты не помнишь сорок первый? Немцы опять под Москвой. И мороз за окном градусов двадцать. Ниже нуля. Вот нам и выпала честь защищать Родину. Ты должен будешь грудью лечь на амбразуру, как
Александр Матросов. Ты готов умереть за Родину?
– За Родину?
– А ты думал за кого? За кэпа? Или ты думаешь, что твой дом
Ташкент? Забыл, видать: перестройка, гласность, демократия. Теперь все равны. Теперь ты можешь погибнуть и за перестройку.
– За перестройка? – удивление узбека нарастало с каждой моей фразой.
– Да. В сорок пятом же немцев выгнали, а сейчас обратно загоним и не выпустим, чтобы кормили всю страну… а то эта каша у меня уже из ушей лезет.
– Ты все шутишь?
– Какие тут шутки? Иди к старшине, он тебе выдаст пулемет, ленты и маузер. Будешь биться с врагами отчизны. Иди, иди. Тебя старшина давно звал.
Стефанов Абдусаматова послал. Да еще и на меня накричал, что узбеки после моей шутки тут же решили дружно заболеть, чтобы живыми домой вернуться, потому что там холодно, а что такое амбразура, они не знают. Я посмеялся, что амбразура – это имя блондинки, и взял у старшины шинель на два размера больше. Шапка-ушанка у меня уже была на размер больше необходимого, отчего она падала на уши, что меня совсем не расстраивало. Отморозив однажды уши в девятом классе и помня неприятное ощущение, когда слезала кожа, я не рисковал повторно. Подбушлатник и "мыльно-пузырные" принадлежности были сложены в вещевой мешок вместе со вторым набором теплых портянок, и я в составе едущих вышел к грузовикам.
Ехали мы долго. Дорога шла через лес и вдоль поля, потом снова через заснеженный лес, и, в конце концов, мы выехали к большому полю. Палатки, стоящие ровным рядом около вышки операторов, означали, что мы приехали сюда не на один день.
– Располагаемся. Командирам взводов распределить личный состав по палаткам.
Внутри каждой палатки стояли двухъярусные железные кровати с уже промерзшими матрацами. На многих койках отсутствовали подушки.
Наволочек и простыней не было и в помине, да они и не нужны были при таком холоде. Грязная, ржавая печка-буржуйка, стоявшая посредине палатки, имела вид, демонстрирующий, что ее использовали последний раз как раз в той самой войне с немцами. Топить печь было нечем.
– Интересно, нас выпустят отсюда к Новому Году? – тихо проговорил
Прохоров, огладывая палатку.
– Я внизу, около стеночки,- плюхнулся на одну из коек Шаров, замком второго взвода. – Мне по сроку службы положено.
– Странно, а вроде бы ты сибиряк… – сказал я.
– И что?
– Сверху теплее.
– Почему это сверху теплее?
Я тяжело вздохнул, понимая, что объяснять известные законы физики бессмысленно, и бросил свой вещмешок на верхнюю койку около выхода трубы буржуйки.
– Ты сам на себя посмотри, – перешел от неполученного ответа в нападение Шаров. – Шинель, как у "духа", шапка на ушах, валенки на размер больше. Ты что – солдат-первогодок?
– Мы утром "в поле" выйдем. Там и посмотрим, кто дух, а кто голову на плечах имеет.
– Ты чего? – встал Шаров. – Наехать хочешь? Я на тебя наеду.
И он сделал шаг ко мне.
– Я бы на тебя наехал, если бы на БМП сидел, а так…
– Чего боишься? Может, схлестнемся?
– Без вопросов. Только ты войди сначала в мою весовую категорию.
Ребята захохотали, так как вес Шарова был за девяносто и чтобы войти в мою весовую до шестидесяти четырех, он должен был бы не обедать до увольнения в запас.
– Вот как дам в дыню.
– И будешь работать за двоих.
– Это еще почему?
– Так если ж дашь, кэмээс, убьешь меня нафиг, – с этими словами, повернувшись к боксеру спиной, я полез на койку. Шаров постоял, посопел и, сев на своей кровати, скрипя и бурча, начал стаскивать узкие сапоги.
Высота потолка не спасала. Палатка промерзала со всех сторон настолько, что мы просыпались от холода несмотря на то, что были одеты во все, что только могли на себя напялить. Чтобы не спать в сапогах, я снимал их, раскладывая портянки, тут же становящиеся деревянными от мороза. Ноги я укутывал армейским одеялом укрываясь шинелью поверх одетого подбушлатника. Но холод все равно проникал во все свободное пространство, схватывая тонким слоем льда нательное белье, промокающее от пота по причине опять же количества одетого поверх него. Я кутался в одежды и думал о том, что наиболее тяжело служить в армии не всем, как принято считать, а определенным категориям людей. Первыми на ум, конечно, приходили москвичи, ленинградцы, прибалтийцы и жители крупных городов, где урбанизированные дети не были готовы к стычкам, конфликтам и тяжелым работам. Но куда более тяжело приходилось детям интеллигентов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
