Тристан едва расслышал их, так сосредоточены были все его силы на последнем стремлении к движению, к попытке напрячь мускулы руки, чтобы дотянуться до кинжала на поясе. Нельзя было умирать теперь же, ему нужно было добраться до кинжала во что бы то ни стало.
Он почувствовал на лице теплое нездоровое дыхание Хьюго. Сейчас пришло время. Он открыл глаза. Сэр Хьюго торжествующе осклабился. Тристан встретил его взгляд, глазами изображая ненависть, унижение и поражение, в то время как рука его медленно, но неуклонно продвигалась к цели.
— Хорошо заботиться… и хорошо любить, не так, как любят монахи, — прорычал Хьюго, по-прежнему скалясь как пес.
И тогда Тристан последним, нечеловеческим усилием метнулся к нему, целясь кинжалом в широкое мускулистое горло…
Ему показалось, что плоть раздалась, впуская лезвие… и потом все исчезло… он ощутил, что падает куда-то… и продолжал… падать.
Хьюго смотрел не неподвижное тело, прижав руку к клокочущему горлу. В глазах его светилось торжество.
Позже Ричард Плантагенет с грустью оглядел принесенный ему труп.
Он вздохнул, и на лице его отразилась глубокая усталость.
— Он был храбрым рыцарем и хорошим товарищем… каковы бы ни были его прегрешения, — сказал он и заплакал. — Мне некем его заменить.
Глава 18
ХОУКХЕСТ
Леди Хоукхест сидела перед своим пустым очагом. Огонь не горел, ибо стояла середина июня. Капеллан и. бейлиф только что вышли из-за стола после совместного ужина. Разговор за трапезой шел, как обычно, о Святой Земле. Они говорили о закованных в доспехи рыцарях и дамах, закутанных в покрывала, о доблести христиан и о жестокости сарацин… и если Иден иногда замечала, что последние во многом не уступают первым, ни один рослый сакс не перечил ей в этом.
Они уже больше не говорили о Стефане. Эти двое, как и прежде, сделались ее компаньонами по вечерним застольям. Они пили вино и предавались воспоминаниям, играли в триктрак и в шашки, если у нее было подходящее настроение, спорили с одинаковым задором о религии, философии и забое свиней, прогуливались вместе по зеленым холмам за стенами поместья.
Окружавшая зелень подобно целительному бальзаму ложилась на ее усталые глаза. Казалось, она не замечала раньше, что вся Англия купается в зелени, яркой и пышной. Зелеными были полосы смешанного леса и заливные луга. Ярко-зеленый, изумрудный, малахитовый, берилловый, оливковый, морской волны и зеленого яблока — все эти оттенки были в каждой травинке и в каждом цветке. Дни напролет она думала, что должна плакать зелеными слезами, гуляя по родным землям своего владения.
Радость, которую она уже не надеялась изведать вновь, поднялась в ее душе. Сперва она связывала это со знакомым и желанным окружением, с тем, что в ее отцовском доме все осталось по-прежнему: Хэвайса как Цербер охраняла его как от друзей, так и от врагов, управляя домовладением и людьми Элеоноры с суровостью самой королевы.
Как раз Хэвайса и открыла ей причину странного удовлетворения, которое Иден ощущала вместо ожидаемого одиночества, разочарования и горечи утраты.
Возвращение домой прошло довольно гладко. Их небольшое судно оказалось крепким, а капитан опытным. Штормов было немного. Пилигримы славно проводили время, рассказывая друг другу истории об Иерусалиме и реке Иордан, откуда они везли веточки пальмы, прикрепленные к их широкополым шляпам. В Гибралтаре к ним присоединились паломники, посещавшие раку святого Иакова, которые несли на своих плащах раковины гребешка. Некоторые были обвешаны диковинными листьями и медальонами, продажей которых они намеревались компенсировать израсходованные на путешествие средства. Большинство, однако, были люди состоятельные и путешествовали лишь для спасения своей души, как та благородная дама, ставшая спутницей Иден. Проводить время в компании было приятнее: они много музицировали и пели, между тем как их маленький красивый кораблик быстро летел вперед и прибыл в гавань раньше положенного срока.
Четыре часа спустя после того, как она ступила на твердую землю, Иден слезла с седла Балана перед воротами Хоукхеста.
И какой прием ее там ожидал! Никогда еще величественная усадьба не оглашалась столь громкими взрывами смеха и плача, чередуемых с беспрестанными вопросами. Хэвайсу никак не могли уговорить отнять от лица передник, ибо она боялась, что Иден тогда может исчезнуть. Отец Себастьян не переставал славить Господа во всю мощь своего зычного голоса, а тем временем Ролло и другие слуги отмечали радостное событие единственным доступным им способом. Выпив все, что могли вместить их желудки, они слонялись по дому, вознося необузданные хвалы. Женщины, некоторые уже успевшие обзавестись детьми за время отсутствия Иден, позаботившись о том, чтобы их чада нашли надежный приют в плетеных колыбельках, с радостью присоединились к мужчинам. Сама Иден подобно королеве восседала во главе громадного дубового стола, посадив по правую руку бейлифа Уота, который весь светился от заслуженной гордости за то, как вел хозяйство на ее акрах. Слева от нее отец Себастьян громко молился то о душе Стефана, то о будущем урожае. Несколько солдат Элеоноры, не пожелавших покинуть столь гостеприимный кров, оказались превосходными певцами, к тому же имевшими кое-какие музыкальные инструменты, к коим Иден добавила свою лютню и уд, привезенный из Яффы. Громкие задорные звуки музыки пробивались через дерево и камень великолепного зала сэра Годфри, так что шум пира был теперь слышен в деревне, отстоящей на целую милю.
На следующее утро, попытавшись поднять голову с подушки, Иден неожиданно почувствовала тошноту. Хэвайса успокоила ее, заметив, что все проявили вчера некоторую неумеренность, после чего принесла ей отвар из полыни. Но когда, вставая с постели, хозяйка вновь почувствовала приступ дурноты, добрая женщина положила ей руку на поясницу, подняла одну бровь нахмурилась и сморщила нос.
— Когда у тебя были последние месячные? — без обиняков спросила она.
Встревоженная, Иден попыталась сообразить.
— Я не могу вспомнить, — сказала она. — Я даже примерно не знаю, когда они должны были начаться, Хэвайса. Столько всего случилось…
— Да уж. Потом лицо ее разгладилось, будто сняли пенку с теплого молока. — Но у тебя произошло самое счастливое событие, моя цыпочка. Бедный сэр Стефан навсегда ушел от нас, упокой Господь его душу… но оставил в тебе свое семя. Да благословенна будет святая матерь Божия!
И Хэвайса вновь закрыла лицо передником, предоставляя Иден хорошенько осознать услышанное.
