И Хэвайса вновь закрыла лицо передником, предоставляя Иден хорошенько осознать услышанное.
Значит, она носила в себе ребенка! Подобное ей и в голову не приходило, и теперь она едва могла этому поверить. Но ребенок не мог быть от Стефана… это исключено. Мысли метались в ее голове, точно птички в клетке. Ребенок! Самое сокровенное желание ее сердца. Но чей?.. И тут пелена спала с ее сознания. Сомнений не оставалось. Она зачала на той зеленой полянке близ Дамаска…
Но лишь она одна знала, что беременна не от Стефана. Она выносит ребенка Тристана и сделает его наследником Хоукхеста. И никто, кроме ее исповедника, никогда не узнает правды. Приняв решение, она сразу же закрыла доступ другим, непрошеным мыслям, что неслись вслед, дабы мучить ее. Вспоминала о глазах Тристана, его теле, огненных поцелуях на ее губах, его коже под ее пальцами…
Она захлопнула эту дверь и сразу же заперла. Ребенок будет ее. Отца же пусть назовут другие.
Она пошевелилась на своем стуле, чуть отяжелевшая от выпитого вина, хотя ребенок представлял собой уже нечто большее, чем простое осознание его будущего появления.
Она устала сегодня, прискакав домой из Винчестера. Посетив там Элеонору, она провела с ней несколько счастливых, беззаботных дней. Каждую ночь они просиживали до рассвета, ибо королева больше не нуждалась в длительном сне и была рада выслушивать истории Иден до тех пор, пока ее гостья чуть не падала от изнеможения.
— Итак, мой золотой мальчик совсем потускнел в твоих глазах, — проворчала она, сидя очень прямо в своем резном кресле и сохраняя ясность взора, в то время как веки Иден совсем отяжелели.
— Из твоих слов выходит, что Беренгария не способна дать ему поддержку, в которой он нуждается. Каюсь, я не предвидела этого. Когда я их женила, то думала больше о его личных удовольствиях, чем о влиянии на его поступки как государственного мужа. Я полагала, что разница их характеров станет источником общей гармонии. Но вышло… что его личные удовольствия иные… чем мне хотелось бы. Не важно. Я не слишком удивлена. В каждом из моих сыновей слишком много женского начала… но, во имя дьявола, почему оба столь отъявленные тупицы, когда их женское начало идет от меня, вот этого я не могу постигнуть. — Теперь она не скрывала раздражения. — Пусть Господь отдаст Иерусалим Ричарду так скоро, как пожелает… тогда Ричард, быть может, вернется домой и займется Джоном. Сама я потеряла власть над ним. Он становится все более опасным, прядет паутины и свивает гнезда. Превознося весь мир, он стремится разрушить половину. И никто не знает которую. Кровь Агнца, подчас я думаю, что Джеффри был единственным посланным мне Богом ребенком, чьей смерти я не желала при рождении… но Бог же его и прибрал, прежде чем тот успел навредить миру, в который пришел.
Помимо остального они поговорили обо всем, что случилось с Иден со времени их последней встречи. Элеонора слушала серьезно и внимательно, часто задавая вопросы, но ни разу не высказав своего суждения. За беседой они встретили рассвет.
— Итак, колесо моей жизни сделало полный оборот, и я опять очутилась там, откуда все началось, — задумчиво проговорила Иден, в голосе ее слышалась покорность судьбе. — На этом пути я обрела дитя, и в этом счастье мое… хотя следовало бы чувствовать стыд. Я потеряла Стефана… еще до того, как он умер. Все, что я смогла узнать о любви, было лишь цепочкой находок и потерь…
Голос ее стих, она предпочла бы не распространяться об этом.
Элеонора обратила на нее взгляд, в котором раздражение смешивалось с нежностью:
— И много ли ты поняла после всего, дитя мое? Сдается мне, по отношению к тем двоим, что владели все эти долгие месяцы твоими помыслами и деяниями, — не так уж и много. Стефана, хоть и была за ним замужем, ты не знала совсем. Он лишь незнакомец, умерший в Яффе. А Тристан… хоть ты и говоришь, что познала с ним любовь… глубоко ли ты заглянула в его сердце? Ты слишком строго судила его.
Иден была уязвлена:
— Как же иначе судить убийцу? И как могла я читать в столь лживом сердце? Все кончено, ваша светлость, кончено. Прошу… не будем говорить о нем больше.
Задумавшись над содержанием письма своей невестки, Элеонора молча кивнула и поднялась с кресла, разминая затекшие мускулы спины. Затем окинула сочувственным взором свою почти заснувшую гостью.
— По поводу Стефана, — заметила она с особым тактом, — уже слишком поздно сожалеть.
И вышла из комнаты, оставив Иден размышлять над ее словами.
Иден с горечью подумала о том, что, каковы бы ни были предположения королевы, она слишком хорошо знала Тристана и не собиралась даже ради своей возлюбленной Элеоноры вновь открывать перевернутые страницы своей жизни. Королева отослала ее домой со множеством подарков, которых вполне хватило бы для того, чтобы поставить на ноги ее сына… ибо у нее будет сын.
— Но не балуй его, не держи все время рядом с собой, — с горечью предупредила мать Ричарда и Джона. — Поскорей возвращайся, — воскликнула она, когда Иден уже садилась на лошадь. — Ты приносишь мне дыхание весны… свежий острый привкус. Приезжай почаще. Я живу твоей молодостью.
— Молодостью! — поразилась Иден. — Я думала, что оставила ее за морем.
— Не тешь себя надеждой, — сухо произнесла Элеонора. — Ты оставила там лишь свою невинность. Без нее ты сможешь яснее видеть мир… и себя в нем.
Больше часа грезила она о времени, проведенном с Элеонорой, вспоминая каждый неожиданный поворот этого резкого практичного ума. Она нуждалась в Элеоноре. От нее она училась презирать слабость, что так часто бывала причиной ее жалости к себе, несмотря на зеленое лето и ожидаемого ребенка… а может быть, именно из-за них.
Снаружи птицы все еще щебетали в кронах деревьев, закрывавших восточную сторону дома, их вечерний гимн добавлялся к голосу отца Себастьяна, обучавшего пению слуг и деревенских детей у портала часовни. Иден откинулась назад, позволяя миру Хоукхеста снизойти в ее душу. Так же, как нуждалась она в дерзости Элеоноры, дабы укрепить свой дух против собственной слабости, ей нужна была эта блаженная тишина, придававшая силу другого рода, которая могла вынести все и не сломаться, чтобы, когда придет время, проложить дорогу будущему сыну и остаться ему в наследство.
Внезапно посреди покоя, в который она погрузилась под звуки музыки, до ушей ее долетел иной звук, ритм которого выбивался из мирного щебетания птиц и детского пения. Это был стук подков, клацанье железа о камень. В Хоукхест прибыл посетитель.
Иден выпрямилась, руки вцепились в подлокотники стула. Было уже довольно поздно. Никто не мог приехать в такой час, если только не с каким-то печальным известием… или со злым умыслом. Она прислушалась. Всего один всадник в тяжелых доспехах. Посланник? От кого? Она вновь откинулась на стуле, ожидая стука в дверь. Один человек не мог причинить вреда. Не так было той ужасной ночью… что была так давно, но повторения которой Иден не переставала бояться со времени своего возвращения.
