Вздох его был столь слабым, что, казалось, исходил из его блестящих глаз, когда в них промелькнуло воспоминание о прошедшей жизни и о том, как все могло бы быть, — так бывает у человека, знающего о приближающейся смерти.
Держа его руки в своих, Иден молчала, ибо не могла произнести ни слова. Она чувствовала кости через слабо пульсирующую плоть, словно держала маленькую трепещущую птичку.
— Как странно… — донесся еле различимый шепот, — но в то же время справедливо… что именно Хьюго… был тем, кто освободил меня… — Голос его увял, дыхание участилось и сделалось прерывистым.
Встревоженная, Иден склонилась над ним:
— Отдохни, любимый. Не разговаривай.
Сквозь слезы она еле различала его лицо. Он расплывался перед ней, как отражение в озерце во время дождя. Она обернулась к стоявшему как столб позади нее монаху, губы которого беззвучно шевелились в молитве:
— Даже и теперь… не можем ли мы что-либо сделать для него?
— Дочь моя… мы можем лишь молиться.
Она кивнула. Она уже поняла.
— Я хотела бы, если позволите, остаться с ним наедине. Я буду с ним до тех пор, пока…
Рыцарь наклонил голову.
— Вы не о многом просите. Если будет нужда, позовите меня. Я вас услышу. И еще одно… — он немного замялся, — попытайтесь, если сможете, выяснить, кто дал ему то, чего он жаждал.
Она еще раз кивнула, и он оставил ее одну в висящей тишине. Она видела, что Стефан закрыл глаза. Теперь он лежал тихо, члены его расслабились, руки вытянулись поверх покрывал. Кроме чрезмерной худобы, ничто в настоящий момент не указывало на его бедственное состояние. Щеки и губы его побелели, дыхание выровнялось, конечности больше не подергивались. Он выглядел таким спокойным, что у Иден чуть было снова не родилась обманчивая надежда.
Потом он открыл глаза, и она увидела, что их лихорадочный блеск постепенно угасает под влиянием остатка его воли. Он все еще удерживал ее руку, слегка сжимая, когда говорил, и голос его был едва слышен в неподвижной тишине комнаты.
— Прости мне, если можешь, что я так стремлюсь к смерти перед лицом твоей красоты. Мы не выбираем свои пути. Бог свидетель, я никогда не стремился причинить тебе боль, ты должна поверить…
— Да, да! Не изнуряй себя так…
— Я думал, ты сочтешь меня погибшим. Я был уверен в этом. Ведь многие пропали, отправившись отстаивать Крест. — Он улыбнулся, скорее усилием воли, чем мышц, на лице вновь промелькнула тень. — Я узнал, что тебе вскоре предстоит новое замужество… возможно, с Хьюго. — Ее отрывистый вздох остался незамеченным. — Мне известно, что он уже хотел однажды получить тебя… просил твоего отца. Подумай о нем, Иден. Он оказался мне хорошим другом… лучше, чем ты можешь себе представить. Он будет заботиться о тебе, о Хоукхесте… как позаботился обо мне…
Сожаление и горькая ирония вонзились в нее, как стрела арбалета.
— Другой… сэр Тристан. Ты должна и ему передать мою благодарность. Он сделал то, что считал правильным, по своему разумению. — Лукавство вновь промелькнуло на его лице и исчезло. — И воистину, именно он помог мне покинуть наконец этот мир… Я очень ему обязан. Ты… должна заплатить мой долг.
Он тяжело вздохнул и закрыл глаза, когда раздался ее крик, полный неверия и муки.
— Нет! Ты не можешь всерьез говорить это! Только не Тристан! — Она трясла его руку, не замечая, что делает. — Стефан, ради любви Господней, скажи, что это не так!
Белые веки закрылись, губы еще раз раздвинулись в улыбке. Усилие было огромным.
— Это не… Иден…
Он не мог найти сил закончить. Какое-то время он лежал молча, затем вдруг уставился на нее расширенными от возбуждения глазами. Все тело его сотрясали конвульсии.
— Аюб! — громко выкрикнул он один раз, простирая руки, словно в приветствии, потом рухнул на подушки.
Хотя он по-прежнему улыбался, она увидела, что он мертв.
Вернувшийся брат Мартин нашел Иден коленопреклоненной рядом с кушеткой, голова ее лежала на холодной груди мужа. Когда он осторожно дотронулся до нее, она подняла глаза, сухие и полные горя. Для нее настало время самого тяжелого испытания. Потому он не стал тревожить ее вопросом, который собирался задать. Для этого оставалось еще много времени впереди.
Что до Иден, она не говорила с ним ни о ком, кроме Стефана.
Тело решили похоронить в склепе монастыря, где покоились останки рыцарей Ордена. Стефан не исповедовался перед смертью, но разве великий аббат Бернар Клервосский, чей выдающийся ум вдохновил второй Крестовый поход, не обещал, что душа умирающего крестоносца отправляется прямо на Небеса, отрешаясь от всякого греха?
Брат Мартин не сомневался, что это обещание исполнится и для Стефана, который откликнулся на призыв к Крестовому походу и после многих необычайных испытании нашел здесь свою смерть. Иден, машинально повторявшей за ним слова молитвы, оставалось лишь рассчитывать на бесконечность милосердия Божьего… и надеяться, для блага Стефана, что христианский рай и зеленый рай двух садов одинаково непостижимы для человека и представляют одно целое. Сознавая ересь подобной надежды, она молилась еще более истово, и не только для воскресения едва отлетевшей из измученного тела души Стефана, но и для спасения своей собственной. Она лишь понимала, в самой глубине той усталости, что окутывала ее своим тяжелым, не дающим вздохнуть покрывалом, что все уже кончилось. Пора домой.
Никакие увещевания Беренгарии не могли удержать Иден. Она стремилась домой, как потерявшийся ребенок. В этом ужасном безумном мире для нее оставалась лишь одна реальность — возвращение в Хоукхест. Несмотря на огромное расстояние, отделявшее ее от дома, она готова была отправиться немедленно.
— Не подождешь ли ты хотя бы, пока сэр Тристан вернется в Яффу? Я сердцем чувствую, что он сможет успокоить твой рассудок, потрясенный ужасной смертью Стефана, — уговаривала ее Беренгария.
Иден оторвалась от сундука, который она наполняла тем, что осталось от ее имущества и богатства, и посмотрела на королеву.
— Мой рассудок спокоен. Он убийца, вот и все. Никогда больше не желаю его видеть.
— Я не могу поверить в это. — Мягкий голос сделался серьезным и строгим. — И ты тоже, дорогая. У тебя нет других свидетельств, кроме бреда несчастного, полубезумного, умирающего создания. Мне не верится, что ты готова вынести приговор Тристану, основываясь на столь шатком обвинении. Он так долго был непоколебим в своей службе; как мог он изменить себе напоследок? Может быть, ты передумаешь и останешься до его возвращения?
— Стефан не бредил. Перед смертью сознание его полностью прояснилось, — холодно сказала Иден. — Сомнений быть не может. Его убил Тристан. Мне нет нужды передумывать, если только не начать думать над тем, почему он так поступил.
