– Как бы вам понравилось, если бы бросили вас? – в ярости спрашивала София.
– Но она же девчонка. Она ничего не умеет делать. Она глупая.
– Она не глупая. Просто она моложе вас. И вы должны были смотреть за ней.
– Но она путается под ногами. Если мы лезем на деревья, она стоит внизу и орет. А когда мы взбираемся на скалы, она скользит, попадает в лужу, носки у нее становятся мокрыми, а нам из-за нее достается. Это нечестно.
– Честно или нет, вам надо принимать Молли во все ваши игры.
– О зануда!
Оба мальчика считали Молли надоедливой, но больше от нее страдал Луи. Он был старшим, и предполагалось, что он отвечает за нее, да к тому же Молли была к нему неравнодушна, и это было хуже всего. Она боготворила его, бегала за ним по пятам, как собачка, хваталась за рукава его свитера и, что самое ужасное, иногда лезла целоваться. Луи здорово играл на том, как ему противно быть предметом обожания Молли, но втайне был польщен. Когда она обнимала его своими пухлыми руками и приклеивалась губами к его щеке, его начинало тошнить, но постоянно ощущать себя на пьедестале было все-таки приятно. Луи не мог объяснить свои чувства; он был слишком юн, чтобы самому в этом разобраться, но если бы он был старше, то распознал бы удовольствие, дарованное властью. Молли сделала бы все, что бы ни приказал ей Луи, даже скинула бы с себя всю одежду и извалялась бы в обжигающей крапиве. Луи наслаждался ощущением всемогущества, которое это давало ему, и даже ничем не вознаграждал Молли за ее рабское обожание. Однажды, когда она особенно действовала ему на нервы, он толкнул ее в лужу возле скалы, в ту самую лужу, куда, по его словам, Молли вечно соскальзывала. И когда она, плача, валялась там в мокром платье и панталончиках, с ободранными локтями и беспомощно болтавшимися в воздухе ногами, он смеялся над ней. Он был готов сказать Сюзан и Софии, что это произошло случайно, что он и сам поскользнулся, пытаясь помочь Молли влезть на скалу, но в этом не было необходимости. Молли ни одной живой душе не сказала о том, как Луи нарочно толкнул ее в грудь, а день-два спустя все так же преданно обожала его.
Когда они, все трое, выросли, Молли начала осознавать свою женственность. Она больше не старалась все время проводить с мальчиками, но ясно давала понять о своих привязанностях. Ее детская пухлость превратилась в прелестную округлость, и она предпочитала носить одежду, подчеркивавшую преимущества ее фигурки и в то же время немножко детскую: миленькие облегающие короткие платьица, светлые джинсы с недорогими майками, теплые брюки и юбки в складку. У нее была пышная прическа, которая очень шла ее круглому прелестному личику, она подводила свои большие глаза карандашом и красила губы бледной помадой, а ногти – лаком в тон ей. Даже полоумный мог бы попять, что все это делалось ради Луи, но Луи, по своему обыкновению, игнорировал это.
Пока ею не начал интересоваться Робин.
С раннего детства между ним и Луи существовало соперничество, и оба мальчика довольно часто ссорились.
Луи всегда был более самостоятельным из них двоих. У него был шарм, врожденное обаяние, красивая внешность, быстрый живой ум и какая-то особая уверенность в себе, перед которой невозможно было устоять. Ему прекрасно удавалось скрывать свои недостатки: тщеславие, эгоизм, бессердечие, склонность к жестокости и жажду наслаждений – все, что с годами постепенно затмевало его образ. Но, несмотря на то, что многих влекло к нему, Луи втайне понимал: все, что бы он ни делал, не нравилось его отцу. Это проистекало из-за внутренней убежденности, что он для Бернара значил меньше, чем Робин. Уверенность эта как раковая опухоль разъедала его и позже вылилась в открытое противостояние отцу, всем его намерениям, всем его начинаниям. Он ненавидел его яростной ненавистью, хотя какая-то часть его души молила об одобрении и любви Бернара.
С другой стороны, Робин никогда, в сущности, не ценил, что был любимчиком отца. Он вечно пребывал в тени Луи, видел, как обожала София старшего сына, но у него не хватало чутья понять, что этим мать фактически компенсировала прохладность Бернара по отношению к Луи.
София всегда защищала Луи и некоторым образом Бернара. Она не могла забыть великодушие Бернара, когда он принял Луи за собственного сына, и в то же время слишком переживала из-за чувств Бернара к мальчику. Она покрывала проделки Луи и терпеть не могла, когда Бернар ругал или наказывал его, принимая это чуть ли не за отпор лично ей. В душе София любила детей одинаково, но Робин никогда этого не осознавал. Он видел, насколько мать отдает предпочтение Луи, видел и естественную тягу к ней Дэвида, который был настолько моложе, что просто нуждался в ином отношении. В своих глазах он был если не нелюбимым, то уж наверняка подчиненным существом. И в то же время не настолько безраздельно пользовался вниманием отца, чтобы это компенсировало ему «невнимание» матери.
Это было соперничество двух братьев и тайная страсть двух мальчиков обставить друг друга, что и сделало Молли яблоком раздора в необъявленной войне между ними. Счел бы ее Робин привлекательной, если бы она так явно не липла к Луи? Да, она была хорошенькая, но ничем особенно не выделялась среди других девушек, с кем он был знаком. Но факт, что она была так привязана к Луи, обратил на нее внимание Робина, а Луи не устоял и бросил ей несколько крошек, после чего решил, что она будет полностью в его распоряжении.
Когда София поняла, что происходит, то пришла в ужас. Она видела ужасные последствия похожей войны-соперничества между собственными братьями и боялась, что история повторится вновь. Вольно же было Бернару умиротворяюще говорить, что они сами разберутся между собой, – Софию преследовали мысли, что Ники и Поль так никогда и не разобрались. Ники мог бы остаться в живых, если бы Поль не женился на Вив, и она была уверена, что трагедия, которая повредила их отношениям, лишила их шанса на настоящее счастье. Ее передернуло при мысли, что нечто подобное может случиться с Робином и Луи. Как мать, она ничего для них не желала, кроме счастья. И кроме этого, она испытывала чувство ответственности за Молли, которую знала с детства и очень любила. В конечном итоге ей тоже не принесет ничего хорошего, если ее будут делить между двумя ребятами, как военный трофей. Но София не хотела вмешиваться, потому что чутьем понимала: что бы она ни сказала – ничего хорошего это не даст, пока они так и будут плавать в этом маленьком замкнутом кругу и хватать друг друга за хвост. Она могла лишь надеяться, что Бернар окажется прав и в конце концов они разберутся, возможно, повстречают кого-то и влюбятся, все трое, полюбят кого-то совсем другого и таким образом положат конец этим отношениям, которые могут привести только к нездоровым чувствам.
