в тени навеса.
Макая нежное мясо в горчицу, я говорил ребятам, что, дескать, наша разница в возрасте не так велика, чтобы нас не считать за одно поколение.
Я кривил душой, так как это было действительно другое поколение. И уже не первый год в своих странствиях я произносил эту фразу, адресуя её моим случайным попутчикам одного и того же студенческого возраста.
Но сам я становился всё старше и старше.
Тем же вечером ко мне пришёл старик-сосед, и я не сразу узнал его.
Лицо украинца было землисто-серым, а в руке он держал бутылку водки.
Я поднялся и пошёл к нему. Испуганная жена жалась к стенке, а украинец плакал. Он плакал, размазывая слёзы по лицу, вмиг согнувшись. И я увидел, как он стар на самом деле. Оказалось, он воевал. Протащил на себе ствол миномёта сначала от Минска до Варшавы, а потом от Варшавы до Берлина. Он приписал себе год, уходя на войну, а теперь, в день взятия города Харькова, ему крикнули, что он сделал это зря.
Украинские пьяные мальчики кричали ему, захмелевшему, что если б он не совался, куда не надо, они бы пили баварское, а не жигулевское пиво, а москали бы убрались с этой земли.
Раньше ему было чем жить, и вот душной южной ночью этот смысл отняли.
Мы с соседом хлестали водку и плакали, все — я, старик и его жена.
Я обнимал украинца и бессвязно бормотал:
— Суки, суки… Мы им всем ещё покажем…
Я утешал старика и, забыв про разницу в возрасте, говорил ему:
— Прости, друг, прости… Не в этом дело, прости и не думай…
Они уехали на следующее утро, забыв на верёвке своё полотенце, и, когда я выносил мусор, розовый утёнок печально подмигивал мне с него: "Так-то вот, брат, и так бывает".
Я не жалел, что мои соседи уехали, потому что мне было бы тяжело теперь встречаться с ними.
09 мая 2003
Последняя история о празднике
И ещё раз цитата из самого себя — последняя на сегодня:
Наступила праздничная неделя.
На девятое мая пришёл к моему хозяину боевой товарищ — в нелепом зелёном мундире без погон, но с воротничком-стоечкой, откуда торчала стариковская морщинистая шея, пришёл, брякая медалями.
Старики позвали меня к себе.
Мой старик не надел орденов, а положил их перед собой на стол. Орденов было мало, всего два, но эти два — "Слава" третьей степени и "Красная Звезда" — были честными солдатскими орденами, и ими действительно можно было гордиться. Колодка ордена Славы была замусолена, явно его владелец таскал его долго, может, с самого сорок третьего, когда их, эти ордена, начали давать. А теперь серебряная звезда лежала вместе с другим орденом и медалями где-то в шкафу целый год, дожидаясь своего часа. Что толку их надевать, когда мой старик почти не выходил из дома.
В наших праздничных посиделках была особая акустическая примета. Гость, наклоняясь к столу, звенел. Тонкий звук соприкасающегося металла стоял в воздухе.
Хозяин перебирал скрюченными пальцами фотографии, где ребятишки в форме были сосредоточены и горды, как школьники перед выпускным вечером. Что-то было, впрочем, особенное в этой гордости.
Я переворачивал ломкие фотографии и читал полустёртые фамилии.
Итак, что-то было особенное, и тут я понял — что.
Я тупо смотрел на подпись.
"Заградотряд — Юго-Зап. фронт. 42 г."
Вот в чём было дело.
А старики говорили о чём-то на своём птичьем языке, вспоминали убитых. Были у них, оказывается, свои убитые. Говорили старики о том, что через год будет очередной юбилей, и дадут им новые медали, а может, прибавят к пенсии.
"Заградотряд", вот оно что, "приказ двести — расстрел на месте", вторая цепь в лесочке с пулемётами, а к пенсии им действительно прибавят, теперь все равны, и убитые есть и у них, на выцветшем мундире две ленточки за ранения — золотая и красная, значит, два ранения, и одно — тяжёлое", — думал я, продолжая перебирать фотокарточки.
Старики были неузнаваемы, их лица стали другими, лица мальчишек остались только на бумаге в виде брома и серебра, хотя на бумаге был только след, а те мальчишки остались на войне, с войны пришли совсем другие люди. Им сказали залечь второй цепью в лесочке, они и залегли, а потом стреляли в кого-нибудь, ведь на войне всегда найдется в кого пострелять.
Катился под веселье телевизора праздник, чокался я со стариками, и, когда они наклонялись уцепить немудреную закуску, звенели их стариковские медали. Не знал я — судить ли их, потому что не знал ничего об их военной судьбе, а расспрашивать было бессмысленно, ибо один старик не слушал другого, оба они были дряхлыми, погружёнными в иные, чужие заботы о будущей медали, до которой надо дожить, о пенсии, которая не покрывает расходы. Про убитых они перестали говорить, говорить про убитых — значит говорить о недалёком своём уходе, о скорой встрече со своими вечно молодыми товарищами.
Вот о медалях — другое дело.
И о дачном участке можно, и о голубях, что хозяин мой кормил поутру, и о соседском коте, что живёт этажом ниже и пугает голубей.
Это — хороший разговор.
09 мая 2003
История про дружбу
Дорогие друзья! Я обнаружил, что моя лента составляет 750 человек. К сожалению, её больше нельзя увеличивать — поэтому я приступлю к сокращению штатов. Это просто повод — ведь я не выключал из ленты пока никогда и никого. Для тех из вас, кто не попадёт в ленту, ровным образом ничего не изменится — я принципиально не публикую закрытых записей и стараюсь прилежно отвечать на комментарии.
15 мая 2003
История про частное письмо № 1
Однажды, мнгого лет назад, я получил письмо. Автор его давно умер от атипичной пневмонии где-то в Иране, оттого я могу напечатать здесь его часть. Да.
"Погода пасмурная, пью пиво, познакомился с девушкой по имени Оля, а до этого — с девушкой по имени Олеся. Они обе продавщицы мороженного, работают по очереди в одной палатке. Так вот, у Олеси внешность вполне заурядная, а вот у Оли — нет. То, что нравилось мне в недалёком прошлом — шведский тип, блондинка с голубыми глазами и кожей, загоревшей до того соблазнительного рекламного оттенка, какой встречается в дорогих журналах для мужчин. Вообще, она сразу похожа и на Клаудиа Шифер и на Мишель
