Пока сидел в камере, я управлял ими, вспоминая каково это, ощущать мир сразу с нескольких центров восприятия, заставлял их ходить и взаимодействовать, но четыре мертвеца — это было для меня слишком мало. Я не ощущал никакой нагрузки на мозг, даже когда контролировал всех четверых одновременно.
И вот теперь настало время заметать за собой следы и сливать бесполезные для меня фигуры.
Для вида трупы заключенных немного пошумели, изображая ссору, а потом бросились друг на друга, чтобы остервенело выбить из бывших товарищей дерьмо. Честно, мне пришлось сильно напрячь фантазию, чтобы ликвидировать всех их. Можно сказать, это была целая пьеса! Итак, акт первый. Якорь уселся на одного из своих сокамерников и начал методично стучать его черепом об бетонный пол. С каждым новым ударом глухой стук начинал приобретать эдакие влажные нотки, пока окончательно не превратился в чавкающий. Первый может быть свободен.
Акт второй. Другой арестант набрасывается на Якоря со спины и вцепляется ему зубами в шею, вырывая немалый такой кусок мяса. Теперь заключенный с разорванной шеей обхватывает голову кусаки, встает в полный рост и делает рывок плечом, со смачным хрустом ломая тому шейные позвонки. Тело с болтающейся будто на ниточке головой опускается рядом. Второй мертвец отпущен.
Акт третий. Происходит показательный обмен ударами между двумя «выжившими» уголовниками, чтобы на телах остались характерные следы потасовки. Соперник Якоря падает под шконку и там, следуя моей команде, послушно замирает. Его бывший товарищ подходит, приподнимает кровать и ставит ножку условно поверженному противнику точно на висок. Рухнув всем своим весом на дужку, Якорь пробивает лежачему металлической ножкой череп, отчего тот раскалывается, как переспевший арбуз. Третий актер уходит со сцены.
Акт четвертый, трагический. Я приказываю сердцу Якоря биться с непостижимой скоростью, и кровь из рваной раны на шее начинает вырываться неровными толчками. Последний герой медленно идет к выходу, щедро орошая каждый свой шаг красной влагой, а потом гулко бухается лбом в дверь и сползает, оставляя кровавый след.
Занавес. Аплодисментов не жду.
Пусть теперь ломают голову, какая муха укусила этих уголовников, что они перемочалили друг друга голыми руками прямо в камере.
— … суд постановил! — Эти слова оторвали меня от созерцания картины кровавого побоища в тюремной камере, и навострить уши. Похоже, начинается самое интересное. — Признать Секирина Сергея Анатольевича виновным в совершении убийства Вагина Анатолия Станиславовича, совершенного с отягчающими обстоятельствами, а именно: с особой жестокостью, о чем свидетельствуют многочисленные травмы мягких тканей лица, которые спровоцировали несовместимую с жизнью черепно-мозговую травму. А также совершенное с умыслом завладеть имуществом убитого, о чем свидетельствует личная вещь Анатолия Вагина — его куртка и деньги, найденные у подсудимого при обыске его квартиры.
На этих словах мне захотелось непритворно возмутиться и завопить на весь зал суда что-нибудь нецензурное. Я?! Завладеть какой-то сраной курткой?! Господи, какой же бред! Но все же я сумел себя сдержать, хотя, как мне показалось, стоящий ближе к моей клетке полицейский почувствовал себя как-то неуютно, и сделал маленький шажок в сторону. Хе-хе, да не боись ты, грозный вояка, если бы я хотел, ты уже б давно по одной только моей мысленной команде на голове крутился.
А судья не прекращала вещать:
— Признать Секирина Сергея Анатольевича виновным в побеге из-под ареста и в применении насилия не опасного для жизни в отношении представителя власти, а именно прапорщика полиции Филинова Ивана Ильича. Принимая во внимание все отягчающие обстоятельства, полное отсутствие раскаяния и признания своей вины, а также особый цинизм, с которым были совершены подсудимым эти преступления, путем частичного сложения наказаний, произведенного согласно шестьдесят девятой статье уголовного кодекса Российской Федерации, назначить Секирину Сергею Анатольевичу наказание в виде двадцати пяти лет лишения свободы с отбыванием данного срока в исправительном учреждении закрытого типа!
Ох-х-х, ни хрена ж себе! Четверть века… меня там что, совсем сгноить собираются?
— Приговор вступает в законную силу немедленно, и может быть обжалован в установленные законодательством сроки в вышестоящих судах и инстанциях! Заседание окончено!
Добренькая тетушка, которая сейчас приговорила меня чуть ли не к пожизненному заключению, учитывая мой возраст и среднюю продолжительность жизни в стране, бодренько начала перебирать ножками и вскоре скрылась из зала суда. Вокруг началась оживленная возня, журналисты кинулись к моей клетке как чайки на рыбью голову, но один из конвоиров, доставивших меня сюда, смело преградил им дорогу.
Ну что ж, — думал я, пока на меня надевали наручники и вели в автозак, — Сухов явно здесь перегнул палку, пытаясь меня склонить к сотрудничеству. Теперь он будет меня шантажировать этим сроком до тех пор, пока сам не отправится на покой. Да и тогда не факт, что он не передаст этот ключик своему преемнику на должности начальника Управления. Но кое в чем ты просчитался, старый козел. Ты ведь не мог предположить, что я сам захочу оказаться на зоне? В том месте, где полно прекрасных кандидатов, способных встать под мои знамена…
Николай Илларионович сидел в своем кабинете, в котором разве что не ночевал, и крайне внимательно изучал доклад Сухова по расследованию убийства Свиридова. Пока что ничего кроме сплошной воды ему на глаза не попадалось, и это начинало несколько нервировать Полукара. Он всегда ценил краткость и ясность, а не бесполезное словоблудие.
Однако его занятие было прервано звонком телефона. Николай протянул руку и нажал кнопку громкой связи, не сводя глаз с ровных строчек пропечатанного текста.
— Да?
— Николай Илларионович, — по кабинету разнесся мягкий голос его секретарши, — к вам генерал-майор Сухов просится на аудиенцию. Впустить?
— О как! Легок на помине. Обязательно впусти, Катерина, и желательно побыстрее! Мне есть что ему сказать.
— Поняла вас.
Секретарь положила трубку, а хозяин кабинета, вопреки своей давней привычке встречать генерала хлебом и солью, точнее, коньяком и шоколадом, в этот раз бокалы доставать не стал. Что-то зачастил к нему Сухов без предупреждения наведываться, а это не к добру. Его последний такой визит окончился чуть ли не истреблением целой роты ОМОНа и огромными проблемами с бывшим председателем Центрального Банка, чей дом был разгромлен. Полукар до сих пор разгребает последствия той злосчастной ночи, хотя прошло уже больше месяца, и вот теперь генерал снова к нему заявляется в неурочное время…
Вскоре дверь без стука распахнулась, и на пороге возник донельзя серьезный полицейский, от вида которого Николай Илларионович нервно сглотнул слюну. Все-таки, что-то случилось…
— Здравствуй, Андрей. — Николай старался держать ровный тон, чтобы не выдавать своего легкого волнения. — Ну, что расскажешь, чем поделишься?
— А? — Генерал встрепенулся, словно только сейчас заметил, что он в кабинете не один. — Да, здравствуй, Коля. Все нормально, все идет по плану.
— Тогда, может быть, ты мне пояснишь, — Полукар возможно излишне эмоционально потряс в воздухе докладом Сухова, — что это такое?
— А что не так? — Судя по невозмутимому голосу, полицейский прекрасно понял, что за документ только что порхал перед его усами.
— А то, что я читаю, и не могу понять, о чем тут вообще сказано!
— Ну, Коля, не заводись. Ты же знаешь, дело стоит колом, нам некуда двигаться, поэтому мне и приходится вот такие отписки сочинять для тебя.
— А почему оно до сих пор стоит колом? Я думал, тебе нужен был только Секирин, так ты его получил! Да еще какой ценой, Сухов, какой ценой?! Где результат?
— Николай Илларионович, — генерал обратился к собеседнику, поддав в голос немного твердости и официоза, — тебе прекрасно известно, в каком именно состоянии я получил своего медиума! Да он все это время заново ходить учился, не говоря уже о чем-то более серьезном! Я никак не мог его привлечь к работе.
