него крошки и…
Лэйд бросился прочь, отшвыривая со своего пути мебель.
Единственный шанс спастись – добраться до двери во что бы то ни стало. Если проклятая тварь отвлечется на полминуты, кромсая прочих, у него, возможно, есть половина шанса или…
Лэйд резко остановился, ощутив тончайшее, как комариный свист, пение натянутой струны.
Четверть шанса?
Конторский стол, который стоял перед ним, вдруг едва заметно дернулся, сдавленный со всех сторон, и раскрошился, превратившись в груду источающих пар древесных опилок на полу. Лэйд шарахнулся в сторону и, кажется, вовремя. Потому что паркет в том месте, куда он едва было не поставил ногу, с хрустом лопнул. В нескольких дюймах от лица в воздухе развернулись серебряные усики, сплетающиеся в кокетливые петли. Усики, которые могли уничтожить человека одним лишь своим прикосновением, даже не подключая всей заложенной в них силы.
Лэйду показалось, что он ощущает, как они погружаются в его тело. Холодные, но не такие холодные, как медицинские инструменты на осмотре. Скорее, приятно прохладные. Они без сопротивления проникают под кожу и тянутся к костям, оплетают их, пускают новые побеги, прорастают в печень и сердце…
Ах, черт!
Где-то совсем близко, в считанных футах от него, раздалось мягкое пение серебра. Зарычав, Лэйд схватил первое, до чего смог дотянуться, небольшое конторское бюро, набитое стопками каких-то бумажных карточек, и швырнул его назад. Оно даже не успело коснуться пола. Разлетелось в мелкую щепу и конфетти прямо в воздухе. Серебряные струны сплелись в какой-то хитрый морской узел, колеблясь в трех футах над землей.
Лэйд знал, что ему не по силам тягаться с ними в скорости. Кроме того, он проиграл и битву за пространство. Бросившись при первой возможности прочь от смертоносного пения струн, он выбрал неверное направление, ведущее прочь от двери. Едва только тварь покончит с остальными незадачливыми охотниками, тонко кричащими и тщетно пытающимися спасти друг друга, она примется за него. Для этого ей не понадобятся хитрые маневры, достаточно будет прижать его к стене или зажать в угол. Старый Лайв Лайвстоун – это тебе не какая-нибудь проворная мышь, да и тигриной грацией в его возрасте уже не похвастать.
Чертовски неудачно вышло.
Кто-то визжал, пока его тело медленно избавлялось от костей, медленно вытягиваемых из тела. Кто-то катался по полу, заживо свежуемый. Кто-то…
Лэйд ощутил, как съеживается обугленным лепестком надежда.
В этот раз, пожалуй, не уйти. Сам залез в ловушку, вообразив себя спешащим на помощь джентльменом. Сам и превратится в лохмотья, развеянные по комнате.
Кто-то шел по комнате, разъединенный на две половины, зазор между которыми все увеличивался, неуверенно ступая и спотыкаясь с каждым шагом. Кто-то скулил, превратившись в куль из перевитой узлами кожи. Кто-то…
Прижавшись спиной к стене, Лэйд закрыл глаза.
Если этому суждено случиться, об одном прошу Тебя, дрянное ты древнее чудовище. Пусть это случится без лишней боли.
Кто-то выл, медленно вплавляясь в стену и тая. Кто-то лишь хрипло дышал, сложенный пополам, точно стол. Кто-то…
***
Что-то коснулось его бедра, едва не заставив его вскрикнуть. Однако касание это было не нежным касанием серебристых струн, а грубым, небрежным, кроме того, оно породило дребезжание на полу перед ним. Лэйд не собирался открывать глаза, но рефлекс был сильнее – те распахнулись сами собой.
Предметы, лежащие перед ним на полу, не представляли собой никакого интереса ни в качестве оружия, ни в каком прочем. Пресс-папье в виде бронзового оленя с одним отломившимся рогом, стоимостью пенсов восемь, не больше. Пузырек туши, застоявшейся от времени и почти высохшей. Ластик со следами чьих-то зубов. Плоское с одной стороны металлическое яйцо – обычная чернильница. Парочка неумело очиненных карандашей. Сломанная пополам аспидная доска[10] с остатком надписи «…но не в четверг, идиот!». Пухлый блокнот, исписанный по меньшей мере до половины всякой непонятной ему цифирью, с разливом Рейна на обложке. Дешевый бювар[11] в кожаной обложке. Нож для бумаг с коротким, похожим на штык, латунным лезвием. Горсть гнутых скрепок. Еще какая-то дрянь…
Канцелярские принадлежности. Одна из нитей попросту подрубила ножку ближайшего к нему стола, отчего этот конторский арсенал скатился ему на колени. Лэйд слабой рукой взял нож для бумаг. Нелепейшее орудие для защиты, но, может, он успеет вскрыть себе вены, прежде чем не началось самое скверное?..
А может, закидать чертову тварь скрепками? Напугать перепачканным тушью лицом? Или…
Мысль была крошечной, шуршащей, юркнувшей серым мышонком ему в ухо, однако, не успев даже додумать ее до конца, Лэйд ощутил себя так, точно по его сердцу, лежащему на наковальне, опустили сорокафунтовый кузнечный молот.
Нет, это глупо, но…
Рука, бросив бесполезный нож, схватила чернильницу. Не полная, судя по весу, но что-то еще плещется. Дрожащими пальцами он расправил этикетку на ее боку.
«Писчие чернила Гальерди высшего сорта. Две унции».
Товар дрянь. Кольридж успел и здесь. Пусть Гальерди и бахвалится первым сортом, всем известно, что в его товаре до черта танина, из-за которого в чернилах образуется осадок, а сами они с течением времени быстро густеют, превращая писчую работу в сущее мучение. В отличие от каких-нибудь хороших чернил, например, чернил Леонарди, в которых давно используется железный купорос и гуммиарабик. А еще…
Сердце сделало два быстрых затухающих удара.
Так глупо, что может и сработать.
Ломая ногти, Лэйд сорвал с чернильницы пробку и поднялся на ноги.
Даже за те несколько секунд, что он малодушно сидел с закрытыми глазами, зал переменился разительно. То, что завладело им, больше не было пучком серебристых нитей. Это был исполинский кокон высотой в восемь футов[12], разрастающийся с каждой секундой, скрежещущий точно камнедробилка, изрыгающий из себя все новые и новые нити. Теперь они уже не казались серебряными, не пели, распластываясь в окружающем пространстве смертоносной паутиной. Потускневшие, они стали казаться стальными, а воздух, разрезанный ими, гудел и стонал.
Все, что оказывалось в зоне их досягаемости, почти мгновенно уничтожалось. Конторские столы взлетали вверх, теряя крышки и пресс-папье, вздернутые, точно невесомые рыбешки, вытянутые мальчишкой из пруда. Замирали на миг в высшей точке своей траектории – и рассыпались в труху, оседая облаками древесной пыли. Бумаги метались в воздухе ранеными птицами, рассыпаясь на лету и обращаясь тонкими бумажными полосками. Со стен сыпались
