В старших классах Милну попался на глаза журнал «Гранта», который издавали студенты Кембриджа. Он строился наподобие популярнейшего тогда юмористического журнала «Панч», и Милн твердо решил, что поступит в Кембридж и станет редактором «Гранты». Так и случилось. В 1900 году Милн, как подающий надежды математик, поступил в Тринити-колледж Кембриджа, в феврале 1901 года его стихи (написанные совместно с братом и потому подписанные инициалами «А. К. М.» — Алан и Кен Милны) впервые появились в «Гранте», а через год забросивший математику Милн уже был ее редактором. К окончанию Кембриджа (с не слишком выдающимися результатами) летом 1903 года Милн окончательно утвердился в мысли, что намерен в дальнейшем заниматься не математикой, а литературой.
Первые шаги на литературном поприще дались Милну непросто и были, кстати сказать, связаны с детективным жанром. Его заветной мечтой было работать в «Панче», однако его первый рассказ — пародию на Шерлока Холмса — «Панч» отклонил, и рассказ вышел в другом журнале. Понадобилось несколько лет настойчивого труда, чтобы мечта наконец сбылась: в 1905 году Милна начали регулярно печатать в «Панче», а в 1906-м пригласили в «Панч» на должность заместителя редактора.
С тех пор дела Милна пошли в гору. Он обращался к разным жанрам: юмореске, роману, драме, детективу, детской литературе, привнося в каждый из них свой неизменный юмор и добиваясь в каждом выдающихся результатов: прежде чем прославиться на весь мир как детский писатель, он прославился на всю Англию как драматург (комедия «Мистер Пим проходит мимо») и как детективный писатель (роман «Тайна красного дома»). Ни в одном из испробованных жанров Милн не задерживался подолгу: его постоянно тянуло к чему-нибудь новому. «Как писателю мне сопутствовала удача, — говорил он о себе, — то, что мне хотелось писать, хорошо продавалось. Как дельца меня преследовал злой рок: если что-то вдруг особенно хорошо продавалось, мне уже больше не хотелось этого писать. К счастью, я удачно женился: жена ценила во мне писателя, а не дельца». Женился он в 1913 году на Дороти де Селинкур («за то, что она смеялась над моими шутками», — ехидничал потом Милн), а в 1920 году у них родился сын, всем известный Кристофер Робин.
«ХЛЕБ по водам» относится к позднему периоду творчества Милна, когда он вновь обратился к детективу и написал несколько рассказов, объединенных одним героем по имени Колби. Как и Милн, Колби — писатель. Иногда он берется за раскрытие преступлений, полагаясь вместо дедуктивного метода или достижений криминалистики на свою профессионально тренированную писательскую фантазию, а иногда, как в данном случае, выступает повествователем, занимательно пересказывающим какую-нибудь необычную историю.
© 1950 A. A. Milne
© А. Азов, перевод на русский язык и вступление, 2011
А. А. МИЛН
Хлеб по водам[151]
— Добро не всегда вознаграждается, — сказал Колби, — и я как раз знаю одну печальную историю, которая это подтверждает.
— Добро — само по себе награда, — возразил я, понимая, что не я, так кто-нибудь другой наверняка это скажет.
— Наградой в этой истории была виселица. О чем я и говорю.
— Это история про убийство?
— О да.
— Отлично!
— И как звали несчастного добряка? — спросила Сильвия.
— Джулиан Крейн.
— И его повесили?
— Да, и по его мнению — совершенно несправедливо. И если вы выслушаете мою историю, вместо того чтобы задавать глупые вопросы, то сами увидите, согласны вы с ним или нет.
— Сколько ему было лет?
— Около тридцати.
— А он был красивый?
— Когда повесили — уже нет. Так что, будете слушать историю или не будете?
— Будем! — хором откликнулись мы.
И вот какую историю рассказал нам Колби.
* * *
Джулиан Крейн (начал он) жил в загородном поместье у своего дяди Мариуса и был весьма елейным молодым человеком. Ему бы следовало работать, но работать он не любил. Он и загородную жизнь не любил, но все его намеки на то, чтобы отправиться в Лондон за дядюшкин счет, встречали у Мариуса холодный прием. Джулиан обещал даже приезжать к дяде на выходные с друзьями, но и это не помогало. Нельзя сказать, чтобы Мариус души не чаял в своем племяннике, но ему нравилось, когда тот был рядом. Богатые холостяки к старости часто становятся занудами, а занудам всегда хочется иметь под рукой кого-нибудь, кому некуда от них сбежать. Поэтому Мариус и не собирался отпускать Джулиана. Тихие будни, когда не с кем перемолвиться словечком, и шумные выходные с нашествием горластых юнцов, не особенно желающих его слушать, — все это не входило в его представление о приятной жизни. Деньги давали ему власть над племянником, и он предпочитал ею пользоваться.
— Дорогой мой мальчик, — говорил он. — Тебе и так все достанется, когда я умру, а пока не отказывай больному старику в удовольствии наслаждаться твоим обществом.
— Конечно, дядя, — отвечал Джулиан. — Я просто боялся вам надоесть.
Если бы Мариус и правда был больным стариком, всякий любящий племянник вроде Джулиана охотно бы подождал. Но Мариусу было всего шестьдесят пять, а Джулиан как раз прочитал в утренней газете статью о каком-то долгожителе из Ранкорна, который только что отпраздновал свой сто пятый день рождения. Где находится Ранкорн, Джулиан не знал, но он мысленно добавил сорок лет к своему возрасту и спросил себя, на кой черт ему нужны будут все эти деньги, если он получит их в семьдесят лет, тогда как сейчас, со ста пятьюдесятью тысячами фунтов в банке и целой жизнью впереди… В общем, сами можете себе представить, в каком свете ему рисовалось положение дел.
Не знаю, задумывался ли кто-нибудь из вас о том, как убить дядю; я хочу сказать, дядю, которому вы приходитесь единственным родственником и наследником. Мы прекрасно знаем, что мотивы убийства бывают самые разные: месть, страсть, корысть, страх или просто чья-то мерзкая рожа настолько примелькалась в газете, что вы чувствуете себя чуть ли не обязанным с нею покончить. Я, например, за всю свою жизнь хотел убить лишь одного человека, и только из-за того… впрочем, молчу, молчу: кто знает — может, я еще на это решусь. Но скучная полиция, лишенная всякого воображения, первым делом всегда проверяет денежный мотив, и если он есть, то, считайте, вас уже поймали.
Так что вы понимаете, в каком трудном положении оказался Джулиан. Он жил с дядей один, был его единственным наследником, а дядя был очень богат. Что бы ни изобретал Джулиан, все его планы рушились под тяжестью этих ста пятидесяти тысяч фунтов стерлингов. Любой другой столкнул бы Мариуса в реку и спокойно бы дожидался заключения о смерти от несчастного случая — но не таков был Джулиан. Любой другой подсыпал бы в бутылку с содовой какого-нибудь необнаружимого яда и ждал бы свидетельства о смерти от естественных причин — но не таков был Джулиан. Любой другой натянул бы веревку над верхней ступенькой чердачной лестницы, но… Думаю, дальше можно не продолжать. Джулиан терзался от мысли о несправедливости всего этого. Она не давала ему покоя. По ночам он лежал без сна и думал, до чего все нечестно и насколько было бы проще, если б не эти сто пятьдесят тысяч.
Что обиднее всего, ему даже не с кем было посоветоваться. Впервые в жизни он пожалел о том, что не женат. Как приятно было бы разрабатывать безупречный план рука об руку с любящей женой. Как благотворно повлияло бы на него нежное белокурое создание с интеллектом среднестатистического полицейского, которое указывало бы на недостатки того или иного плана и предугадывало бы возможные подозрения. В таком тонком деле две головы гораздо лучше, чем одна, даже если вторая голова ничего не делает, а только завороженно смотрит в рот первой. Тогда хотя бы можно изложить свой план и посмотреть на него со стороны. Но, увы, единственным доступным собеседником был все тот же дядя, и это тоже казалось Джулиану ужасно несправедливым.
Что ему требовалось найти — в одиночку, уж если иначе никак нельзя, — так это другого подозреваемого; такого, у которого, в глазах полиции, был бы столь же веский мотив. Но какой еще может быть мотив, чтобы избавиться от столь почтенного человека, как Мариус Крейн? Да, он зануда, но посчитает ли среднестатистический инспектор, что это достаточное основание для убийства? А если даже и посчитает, первым подозреваемым опять оказывается Джулиан. Оставалась, конечно, возможность «подставить» кого-нибудь, как это постоянно делают в детективах, но единственным, кого можно подставить, был старый садовник Джон Коппард, и сколько следов, отпечатков пальцев, подброшенных тупых предметов и окровавленных платков с инициалами «Дж. К.» потребуется, чтобы перевесить полное отсутствие у него мотива, Джулиан даже боялся себе представить.
