кувшин — с квасом, как и обещала. А потом вышла за порог горницы, забрала у чернавки пузатый горшочек с похлебкой и две миски с ложками, и также расставила их перед мужчина. В третий раз она воротилась с пышным караваем в руках.
— Благодарствую, государыня, — воевода привстал с лавки, приложив к груди руку.
Княгиня улыбнулась ему — мимолетно, рассеянно. Она не отводила пристального взгляда от мужа.
— Ступай, ласточка, — тихо сказал Ярослав. — Не жди, припозднюсь нынче.
Звенислава Вышатовна вскинула голову, что-то уразумев: тонко, пронзительно зазвенели височные кольца. Ее глаза блестели, но она не заплакала, и с каждым шагом все выше и выше поднимала подбородок. Проводив ее взглядом и дождавшись, пока за женой закроется дверь, князь повернулся к воеводе. Выглядел он едва ли не смущенным отроком, и воевода уразумел, почему, когда тот сказал.
— Коли будут милостивы боги, к середине лета родится у меня сын.
Дядька Крут широко улыбнулся впервые за все время, как переступил порог терема, и залпом опрокинул чарку с взваром.
— Здрав будь, князь! — сказал он с чувством.
Помолчав, они принялись за похлебку — только и скреблись ложки о дно мисок. И лишь отодвинув в сторонку пустой горшок, вновь заговорили о насущном.
— Граничащие с каганатом княжества выступят вместе со мной, — Ярослав плеснул в чарку квасу из принесенного княгиней кувшина. — Мы обо всем сговорились с черноводским князем.
Что-то беспокоило его, понял воевода, заметив глубокую морщину, залегшую на лбу. Что-то ему не нравилось. Но Ярослав откинул с лица волосы и продолжил ровным, спокойным голосом.
— Уйдем через пару седмиц. Старики говорят, что лютые морозы больше этой зимой не вернутся. Но и тепло нескоро придет. Самое время, чтобы дружину из терема увести, пока не размыло дороги.
— Я видел в городище, что из кузен во всю уже валит дым. Скольких ты хочешь с собой забрать? Я потолкую со Стемидом, мы…
Воевода замолчал на полуслове, потому что князь резко вскинул руку. И коли раньше в разговоре Ярослав словно искал у пестуна совета, словно объясниться хотел, то нынче глядел он на него строго и сурово. И дядька Крут уразумел, что он скажет, еще до того, как князь заговорил. Уразумел и почувствовал, как сердце ухнуло, провалилось куда-то в пятки.
— Ты в тереме останешься, воевода. В степь со мной Стемид пойдет. А ты же станешь Ладогу оборонять.
Ярослав говорил, тяжело роняя слова, и каждое словно камень ударяло дядьку Крута в грудь. Он встретился с князем взглядом: серые глаза смотрели на него столь же твердо и непреклонно, сколь звучал голос.
— Круто берешь, князь, — нехотя выдавил из себя дядька Крут.
Впервые за все время, как сел Ярослав на ладожский престол, уходил от из терема без воеводы. Нелегко тому было принять такое решение; того труднее — смириться. С князем не спорят, но и промолчать он не сумел.
По губам Ярослава скользнула тень улыбки. Он знал, как подсластить пестуну горькое известие.
— Ты мне здесь нужен, — сказал он просто. — Кто лучше тебя за боярами и моей княгиней присмотрит?
Дядька Крут сидел, нахохлившись, что птица, попавшая под дождь. Казалось, только тронь, как тотчас взъерепенится, зашипит, клюнет в протянутую руку. Князя недовольный вид пестуна мало трогал: он попивал спокойно квас, размышляя о чем-то своем. Он ведал, что против его слова воевода не посмеет идти.
— Молод еще твой сотник, — смирившись, буркнул, наконец, дядька Крут. — Как ему войско можно доверить…
— Вот и растолкуй ему, что делать следует, — князь легко пожал плечами. — Пара седмиц у тебя есть.
— Благодарствую, князь, — откликнулся воевода, и Ярослав понял, что тот все еще серчает. — Уж я непременно растолкую.
О многом они успели еще поговорить в тот вечер, засидевшись до глубокой ночи: о договорённостях между ладожским и южными княжествами, о численности войска, которое соберут они против хазар; о том, сколько потребно еще оружия да кольчуг, да сколько снеди остается в закромах. Ярослав сказал, что еще одно вече он собирать не станет. Потолковал, мол, со стариком Любшей Путятовичем, и тот обещался перед боярами его поддержать. Мол, не с руки нынче время тратить да веча дожидаться. Выходило, напрасно ругали они Гостивита Гориславича. Коли б он людей от дел не поотрывал, да не осерчали на него за то многие, пришлось бы нынче Ярославу все же вече собрать. А так… с Любшей Путятовичем сговорился, и добро!
Потолковали немного и о том, что в княжьем тереме творится.
— Желана Некрасовича я начал учить помаленьку, — рассказал Ярослав. — Смышленый он, схватывает все быстро. Будет из него толк. Как разобьем хазар, сосватаю ему Любаву. Станет дочка на юге княгиней.
К тому моменту они уже распивали хмельной мед, принесенный холопом.
— А за сестрой его ты приглядывай повнимательнее, — князь потянул ворот рубахи подальше от горла. — Я бы и ее сосватал да пока не ведаю, кому.
«А я бы в клети запер», — подумал воевода про себя.
— Княгиня Мальфрида как лежала, так и лежит… — понизив чуть голос, сказал Ярослав. — Хуже мертвой. Что же сотворила она со знахаркой, чтобы та так отомстила?..
Дядька Крут только губы поджал. Упоминание знахарки Зимы все еще резало как по больному. Так и не сдюжил он ее сыскать. Верно, больше уже никогда и не свидятся они. Мыслил, отправилась она в покинутые давным-давно родные северные земли. Ведь оттуда когда-то пришла в ладожский терем княгиня Мальфрида с братом.
Две седмицы, которые князь себе наметил, чтобы дружину к дальнему походу подготовить, прошли как один миг. Ни разу за все время не выпал снег, и кмети сдержанно гомонили, что, мол, добрый знак. Стало быть, затеяли они угодное Богам дело. Как и предсказывали старики, лютые морозы тоже больше не ударяли, и погода стояла такая, что для зимы лучше и не придумаешь.
У дядьки Крута сердце сжималось глядеть на молодую княгиню. Может, отвык он от того, как его самого жена провожала в первый поход. Тогда-то она такой же бледной тенью скользила по горницам, не сводя с мужа тоскливого, воспаленного взгляда. Нынче Любава Судиславна была довольна: ее-то старик оставался в избе, ей на радость!
Звенислава Вышатовна на людях храбрилась. Она и теремные девки спешно чинили мужам прохудившуюся одежу: где-то латали плащи, укрепляли кожаные ремешки, зашивали дырки да прорехи. Так вот, при чужих она не плакала и головы не опускала. Но воевода видел ее глаза, когда частенько по вечерам, прогнав чернавок, она сама приносила в гридницу, где Ярослав собирал старшую гридь, кувшины с взваром да
