Приехала великая княгиня Мария Павловна, — приехала прямо к императрице, я ее не видел… Потом явилися эти лоботрясы… Идут, шумят, словно они на Невском… Проходят мимо меня, конечно, кивок мне, маленькому человеку… Приехала великая княгиня? Через несколько минут, — не нашли они ее почему-то, — опять: „Генерал, вы не видели великую княгиню?“ У меня же дел, как нарочно, по горло: бумаг и резолюций целая гора… Через пять минут опять тут как тут: „Генерал, да где же, наконец, тут великая княгиня?“
…Взорвало меня… Встал и говорю: „Что вам от меня угодно? Какую великую княгиню вы ищете? Вы мальчики, для вас она не великая княгиня, а мама… Меня царские дети спрашивают: „Петр Антонович (так в тексте), где папа и мама“, а не „генерал, где великая княгиня“… И как вы смеете мешать мне, когда отлично знаете, что я занят государевым делом? Мне вверена охрана особы Государя, а я буду вам разыскивать каких-то там великих княгинь?!“»
Юнцы, конечно, оскорбились, бросились жаловаться родителям, а родители к царю… Александр III, недовольный и хмурый, должен был лично разобрать столкновение. Черевин дословно повторил ему, как было дело, подчеркнув и последнюю фразу… Александр III повернулся к обвинителям Черевина громадным телом своим и равнодушно произнес: «На что же вы жалуетесь? Петр Антонович (так в тексте) совершенно прав». Аутентичность этого эпизода у нас не вызывает сомнений. Как опытный царедворец Черевин знал все закулисные «тайны персидского и испанского двора», был прекрасно осведомлен о неприязненных отношениях, существовавших между Александром III и великим князем Владимиром Александровичем и их дражайшими супругами, и мог безбоязненно позволить себе осадить не в меру зарвавшихся родственников.
Вполне вписывается в своеобразный образ Черевина и якобы данная ему Лебедевым красочная характеристика: «Черевин был очень смышленый, остроумный и, в домашнем обиходе, даже добродушный человек, но совершенный политический дикарь и глубокий невежда: тип денщика в генеральском мундире. Александра III он боготворил и готов был говорить о нем целыми днями… Он с поразительной прямолинейностью делил мир на две половины. На одной, недосягаемо высокой, стоит Александр III, при нем на страже он, Черевин, и, пожалуй, так и быть, императрица Мария Федоровна, а на другой, где-то внизу, „простая сволочь“… Это подлинное его выражение. К числу „прочей сволочи“ он бесцеремонно относил не только все министерские и придворные властные силы (до Победоносцева включительно), но и иностранных монархов, и русских великих князей… Более того, этих последних чуть ли не преимущественно и в первую голову…
„Разве есть воля, кроме царской? — говорил он. — Я совсем не злой человек, и вот вы, например, очень мне симпатичны, но велел бы Государь: „Повесь Лебедева!“ — жаль мне было бы вас, но поверьте: не стал бы я спрашивать, — за что?…“ Вообще, смесь в этом человеке первобытного дикаря с утонченным придворным была в высшей степени любопытна и поучительна».
И, наконец, главный эпизод, ставший на долгое время основным свидетельством якобы пагубного пристрастия Александра III к спиртному: «Лебедев спрашивал Черевина, справедлив ли слух, будто Александр III крепко пил. Черевин, с лукавым добродушием, отвечал: „Не больше, чем я“. Но т. к. сам-то он пил, как бочка, то фраза была знаменательна. (Однако в Страсбурге, вопреки своей репутации, Черевин жил трезво.) Однажды он рассказал следующее: „Государь выпить любил, но „во благовремении“. Он мог выпить много без всяких признаков опьянения, кроме того, что делался необычайно в духе — весел и шаловлив, как ребенок. Утром и днем он был очень осторожен относительно хмельных напитков, стараясь сохранить свежую голову для работы, и, только окончив все очередные занятия впредь до завтрашних докладов, позволял себе угоститься как следует, по мере желания и потребности. На дворцовых средах он держится, бывало, пока не схлынет лишний чужой народ, а когда останутся свои, — тут начнет шалить и забавляться. Ляжет на спину на пол и болтает руками и ногами. И, кто мимо идет из мужчин или, в особенности детей, норовит поймать за ноги и повалить. Только по этому признаку и догадывались, что он навеселе.
К концу восьмидесятых годов врачи ему совершенно запретили пить и так напугали царицу всякими угрозами, что она внимательнейшим образом стала следить за нами. Сам же Государь запрещения врачей в грош не ставил, а обходиться без спиртного ему, с непривычки, при его росте и дородстве, было тяжело.
На средах императрица, словно надзирательница какая-нибудь, раз десять пройдет мимо его карточного стола, — видит, что около мужа нет никакого напитка, и спокойно, счастливая, уходит… А между тем к концу вечера — глядь — Его Величество опять изволит барахтаться на спинке, и лапками болтает, и визжит от удовольствия… Царица только в изумлении брови поднимает… А мы с ним, — лукаво улыбается Черевин, — мы с Его Величеством умудрялись: сапоги с такими особыми голенищами заказывали, чтобы входила в них плоская фляжка коньяку, вместимостью в бутылку… Царица подле нас — мы сидим смирнехонько, играем, как паиньки. Отошла она подальше, — мы… вытащим фляжки, пососем, и опять, как ни в чем не бывало… Ужасно ему эта забава нравилась… Вроде игры… и называлось это у нас: „голь на выдумки хитра…“ „Хитра голь, Черевин?“ — „Хитра, Ваше Величество!“ Раз, два, три! и сосем…“»
Зарисовка, конечно, забавная и яркая, но соответствует ли она истине? Если даже предположить, что она не являлась ловкой исторической мистификацией, принадлежащей бойкому перу Бурцева, а в основе своей все-таки имела какие-то воспоминания Черевина, то несомненно, что алкогольные акценты в ней могли быть расставлены как самим рассказчиком, который, как все находящиеся в алкогольной зависимости, был склонен видеть этот порок в окружавших его людях («не больше, чем я»), так и самим Бурцевым. Ведь и невинные шалости царя с детьми на полу дворца в Гатчине при желании можно представить за нелепые проделки перебравшего поклонника Бахуса.
Как бы то ни было, но других свидетельств пристрастия Александра III к спиртному в воспоминаниях его современников, близко знавших царя, не приводится. Известно, что его прадед Павел I вообще не употреблял спиртное, дед Николай I и отец Александр II также были вполне умеренны в питье. Сам Александр III выпивал от случая к случаю («во благовремении»), предпочитая водку. «Он русский до кончиков ногтей, он пьет только квас!» — восхищался царем князь Горчаков[185].
Александр III, как радушный русский хозяин, любил потчевать своих гостей. Вот что об этом пишет хорошо знавший быт царя С. Д. Шереметев, не раз присутствовавший на воскресных гатчинских обедах в арсенале: «На столе появлялись графинчики с ликерами, коньяк, кюрасо и анизет… Государь прохаживался, разговаривая… или же подходил к столику с графинчиками. Сколько раз, бывало, подойдет, нальет вам в рюмку того или другого, большею частию кюрасо, или же спросит: „Граф, не хотите ли пердунца?“ — и сам нальет рюмку анизету». (Речь идет о французском ликере «кюрасо» и анисовой водке анизет, для названия которой царь нашел в великом и могучем русском языке емкое «пердунец».) «Он любил и других угощать. „Рекомендую, — говорит, — то и другое“, но советует ту или другую водку… Появилась уральская икра, которою он любил угощать… Шампанское Государь уже не выносил… Почему-то нравилось ему, когда пели: „Всему на свете мера, всему есть свой конец. Да здравствует мадера — веселье всех сердец“».
Присутствовал С. Д. Шереметев и на более интимных ужинах в память Мячки — деревни в Болгарии, неподалеку от крепости Рущук, которую осаждали русские войска под командованием наследника престола, где дважды в ноябре 1877 года (14 и 30 ноября) они отбивали предпринятые турками ожесточенные атаки. Ужины эти проходили ежегодно 30 ноября сначала в манеже Аничкова дворца, а затем в Гатчине: «Последний был самый неудачный потому, что Черевин дошел до печального состояния… Государь не скрывал своего неудовольствия выходками Черевина, который особенно наступательно приставал к Воронцову. Последний относился к этому невозмутимо и был прав. Приставанье Черевина было неприлично и носило неприятный оттенок. Государь это почувствовал и говорил: „Он просто был неприятен“, — и говорил вообще, как Черевин себе вредит, и как вообще он стал слаб».
Так что пил царь явно меньше Черевина и постоянно осуждал его за неумеренное пьянство. Главный охранник царя был обычным человеком и не был свободен от недостатков. В воспоминаниях Шереметева находим еще один эпизод, явно не красящий Черевина: «Не любил он (Александр III) заносчивости и самомнения даже в людях близких и которым он сочувствовал. Одному из таковых в ответ на воркотню служебной неудовлетворенности он сказал: „А вы себя высоко цените?“ Тяжело это было выслушать, и слова эти произвели удручающее впечатление и вселили уныние, но когда лицо, которому это было сказано, передал мне часть разговора, то я понял нетерпение Государя, вынудившее его вылить ушат холодной воды на расходившегося и несколько возбужденного винными парами сановника. То был П. А. Черевин».
