Уилсон был очень подвержен приступам снежной слепоты и головным болям перед пургой. Мне кажется, это было связано с его страстью рисовать при малейшей возможности и привычкой снимать очки, чтобы лучше отыскивать следы и гурии. Так что этот приступ был для него явлением обычным.
«Я написал эти строки во время ленча, а к вечеру у меня разыгрался сильный приступ снежной слепоты… После полудня запуржило. Шли поэтому только с утра. Не мог разглядеть как следует следы. До завтрашнего [вчерашнего] дня глаза не беспокоили меня, но сегодня очень холодная метель и напряжение, с которым я вглядываюсь в снег, стараясь рассмотреть след, спровоцировали острый приступ слепоты… С ленча до вечера шёл пешим, состояние глаз не позволяло идти на лыжах. Сильный ветер со снегом, очень холодно. Закапал в глаза ZnSO4 и кокаин, всю ночь боль не давала уснуть, только к утру вздремнул на часок… Снова весь день шёл пешком, так как совсем не разбираю пути, если иду на лыжах; отдал их Бёрди. Глаза всё ещё очень болят и слезятся. К вечеру так устал, что спал прекрасно, сегодня чувствую себя гораздо лучше, хотя мучает сильная боль в лобной части головы»[299].
Поверхность была ужасная. На следующий день после того, как они покинули полюс (19 января), Уилсон записал в дневнике:
«После полудня почти всё время дул превосходный ветер точно нам в спины, но часов в шесть вышло солнце и началась отвратительная скребня не прекращавшаяся до остановки на ночлег в 7.30 вечера. Солнце освещает шершавый, точно песок, снег, вздымаемый ветром при температуре -20° [-29 °C], и поверхность становится совершенно невыносимой, ни сани, ни лыжи не скользят, идёшь как по тонкому песку. Погода весь день довольно п смурная из-за разорванных белых высоко-слоистых облаков, а над горизонтом висит серая полоса шириной в 3 градуса, по виду — снежное или штормовое облако; на самом деле она образуется благодаря непрестанному выпадению микроскопических снежных кристалликов. Одни имеют форму пластинок, другие представляют собой крохотные соединения игл и напоминают морских ежей. Пластиночки сверкают на солнце так, как если бы имели приличную величину, но когда осаждаются на одежде, видно, что они не больше острия булавки. Потому-то агломераты игл еле заметны. Даже в лагере мы не отогреваем руки настолько, чтобы можно было заняться какой-нибудь тонкой работой. Погода упорно держится неприятно холодная и ветреная, около -23° [-31 °C], но после ленча я всё же сделал несколько зарисовок»[300].
Санные переходы уже не приносили никакой радости.
Путешественники страдали от голода и холода, везти сани было трудно, двое из них чувствовали себя плохо. Ещё 14 января Скотт предположил, что Отс сильнее других ощущает усталость и холод, 20 января он снова высказал это опасение[301].
Уилсон записал 19 января:
«На марше наши небритые подбородки и щёки покрываются сплошным инеем, а руки так зябнут, что подчас едва удерживают лыжные палки. Несколько дней назад на Последнем складе Эванс порезал палец, сегодня он у него загноился».
20 января:
«У Эванса четыре или пять пальцев покрылись из-за обморожений волдырями. Титус обморозил нос и щёки. Эванс и Боуэрс тоже».
28 января:
«После обморожений на полюсе у Эванса кончики многих пальцев в сплошных волдырях. У Титуса большой палец на ноге иссиня-чёрного цвета».
31 января:
«У Эванса слезают ногти, под ними голое мясо и раны».
4 февраля:
«Эванс очень страдает от холода, всё время обмораживается. Большой палец Титуса чернеет, нос и щёки мертвенно-жёлтые. Через день делаю Эвансу перевязки с борным вазелином. Гноя пока нет».
5 февраля:
«У Эванса загноились пальцы. Нос его очень плох [твёрд], выглядит ужасно»[302].
Скотт очень беспокоился за Эванса, который
«сорвал два ногтя на руке. Обе руки у него в очень плохом состоянии и, к моему удивлению, он малодушничает. Эванс на себя не похож с тех пор, как повредил руку… Наше физическое состояние не улучшается. Особенное опасение вызывает состояние Эванса. Он как-то тупеет и вследствие сотрясения, полученного утром при падении, ни к чему неспособен… Нос Эванса почти в таком же состоянии, как и его пальцы. Он вообще сильно разбит»[303]{208}.
Мы закончили цитировать выше дневник Боуэрса 25 января, тем самым днём, когда путники дошли до склада Полутора градусов.
«Я буду спать гораздо лучше сегодня, зная, что мешок с провизией снова наполнен… Боуэрсу сегодня опять удалось сделать наблюдения. Удивительно, как он ухитряется это делать при таком холодном ветре»[304].
Назавтра они отшагали 16 миль, но сбились со старого петлявшего следа. 27 января они сделали 14 миль
«весь день по очень плохой поверхности, с глубоко врезанными застругами, и только к вечеру начали выбираться из их царства»[305].
«Клянусь многотерпеливым Иовом, это каторжный труд», сказал Скотт.
Но затем идти стало легче: 28 января пройдено 15,7 мили.
«Удачный день, и прошли мы хорошее расстояние при очень приличном скольжении»[306].
29 января Боуэрс сделал последнюю запись о целом походном дне:
«Рекордный переход сегодня. Благодаря свежему ветру и улучшившемуся скольжению мы вскоре оказались на участке, где проходили уже два ряда следов — здесь с нами распрощалась вспомогательная партия. Затем мы дошли до памятного лагеря, где меня зачислили в полюсную партию. Вот была радость! Лагерь сильно занесло снегом, кругом заструги юго-юго-восточного и юго-восточного направления. До ленча сделали 10,4 мили. Я шёл позади саней и удерживал их; промёрз до мозга костей, руки совсем онемели. После ленча надел рукавицы из собачьего меха и почувствовал себя намного уютнее. Продолжается сильный ветер с позёмкой, температура -25° [-32 °C] Слава Богу, что миновали дни, когда он дул нам в лицо. Отмахали до вечера 19,5 мили [22 уставные], таким образом до нашего драгоценного склада [Трёх градусов] осталось всего лишь 29 миль. И всё же плохо нам придётся, если мы не придём к нему через полтора перехода»[307].
Тридцатого января — снова 19 миль, но накануне Уилсон растянул сухожилие на ноге.
«Я сильно зашиб Tibialis anticus, и нога весь остаток дня страшно болела… Левая нога весь день мучительно болела, так что мне пришлось лыжи отдать Бёрди, а самому хромать рядом с санями. Tibialis anticus распух, затвердел, наполнился синовиальной жидкостью, кожа покраснела, над голенью — отёк. Но благодаря свежему ветру, мы сделали отличный переход».
31 января:
«Опять шёл рядом с санями, нога распухшая, но болит меньше. До склада Трёх градусов оставалось 5,8 мили. Дошли до него, запаслись провиантом на неделю, захватили верёвку, оставленную Эвансом, позавтракали, причём каждому дали дополнительно по галете сверх обычных трёх и по одной десятой ежедневной порции масла. Ближе к вечеру достигли гурия, где Бёрди оставил лыжи. Взяли их и шли до 7.30 вечера.
К тому времени лёгкий ветерок, дувший весь день, окончательно стих, а солнце продолжало светить, и несмотря на температуру -20° [-29 °C], мы наслаждались тёплой ясной погодой. Теперь у нас к супу добавилась одна десятая порции пеммикана. Нога ночью по-прежнему распухшая»[308].
Они сделали 13,5 мили в этот день и 15,7 на следующий.
«Нога намного лучше, не болит, я весь день шёл, держась за сани и подталкивая их. Небольшой отёк ещё держится. Сегодня спустились футов на сто по очень крутому склону»[309].
Они приближались к истокам ледника Бирдмора, покрытого трещинами и ледопадами. 2 февраля произошёл ещё один инцидент, на сей раз со Скоттом.
«Всё шло хорошо до тех пор, пока я, стараясь на очень скользком месте удержаться на ногах и в то же время не терять следов, не свалился, сильно ударившись плечом. Теперь, вечером, оно жестоко болит. Таким образом, в нашей палатке прибавился ещё один инвалид. Из пятерых — трое пострадавших, а самая скверная дорога ещё впереди! Счастливы мы будем, если выберемся без серьёзных бед. У Уилсона с ногой получше, но она легко может опять ухудшиться, так же как у Эванса пальцы… Ухитрились отсчитать 17 миль. Лишняя пища, несомненно, идёт нам впрок, и всё же мы опять порядком голодны. Становится понемногу теплее, возвышенность понижается. До горы Дарвин осталось не больше 80 миль. Пора нам сойти с этих возвышенностей. Дня через четыре мы с ними распростимся. Мешки наши всё больше мокнут, и нам нужно бы побольше сна»[310].
