Я даже сначала подумал, что эта твёрдая корка — тонкий мостик над трещиной. Затем взяли немного восточнее, поверхность стала ухудшаться, и мы очутились на ледопаде, где главной нашей заботой было не дать саням набрать скорость, но в конце концов спустились и взяли курс на северо-запад или на север, к выходам коренных пород; лагерь поставили у самой морены под большими песчаниковыми уступами нунатака Бакли, в затишье, где снова стало довольно тепло; перемена просто чудесная. После ленча и до самого ужина все собирали геологические образцы, а я ещё после ужина пошёл осматривать морену и лёг спать очень поздно. Носки, разложенные на скалах, высохли прекрасно. Величественные утёсы биконских песчаников{209}. На морене масса известняка, во многих местах обломки долерита. Пласты угля по всем обрывам песчаников, попадаются куски выветрившегося угля с остатками ископаемой растительности. У меня была настоящая экскурсия, и я за короткое время отыскал несколько превосходных экземпляров.
9 февраля, на морене. Мы спустились вдоль морены, в конце нунатака Бакли я отпрягся и полчаса побродил по скалам; снова сделал несколько интересных зарисовок в альбоме. После морены очень хороший переход по неровному синему льду с небольшими вкраплениями тонкого фирна; на одном таком фирновом участке поставили лагерь, погода была хмурая, туманная, но ночью вышло яркое солнце. Мы все наслаждаемся теплом — температура около +10° [-12 °C] и полное безветрие — не то что непрекращающийся ветер на плато при -20° [-30 °C].
10 февраля. 16 миль (?). Утром с 10 до 2.45 прошли очень хороший кусок по направлению к Клаудмейкеру. Но постепенно нахмурилось, всё исчезло в тумане снегопада, начавшегося с крупных хлопьев… После ленча через два с половиной часа ходьбы пришлось стать лагерем; при таком снегопаде видимости никакой, а мы спускаемся по синему льду…»[316]
На следующий день, идя по крайне неудобной поверхности и при очень плохом освещении, они попали на тот же участок сжатия, на котором мучились остальные возвращающиеся партии. И, подобно им, поняли это лишь тогда, когда уже оказались посреди этого места.
«Тут мы совершили роковую ошибку — решили свернуть на восток. Шесть часов шли в надежде пройти значительное расстояние, в чём мы, кажется, не ошиблись, но в последний час убедились, что попали в настоящую ловушку. Полагаясь на хорошую дорогу, мы не убавили порций за завтраком и сочли, что всё обстоит благополучно, но после завтрака попали в такой ужаснейший ледяной хаос, какой только мне случалось видеть. Целых три часа мы метались на лыжах из стороны в сторону в поисках выхода из тупика. То нам казалось, что мы взяли слишком вправо, то толкнулись слишком влево. Между тем путь становился всё непроходимее. Я сильно приуныл. Были минуты, когда казалось, что найти выход из этого хаоса почти невозможно.
Наконец, рассудив, что должен быть выход налево от нас, мы кинулись туда. Но там оказалось ещё хуже, ещё больше льда и больше трещин. Лыжи мешали. Пришлось их снять.
После этого мы ежеминутно стали попадать в трещины. Великое счастье, что всё обошлось без беды. Наконец, по направлению к земле увидели более пологий склон. Направились в ту сторону, хотя знали, что до того места от нас очень далеко. Характер местности изменился: вместо неправильно испещрённой трещинами поверхности пошли огромные провалы, плотно набитые льдом, переходить через которые было очень трудно. Мы измучились, но всё же шли вперёд и к 10 часам вечера выбрались-таки. Теперь я пишу после 12-часового перехода»[317].
Но возвратимся к дневнику Уилсона:
«12 февраля. Хорошо выспались у самого выхода с участка ледопадов и хаоса заструг, легко позавтракали чаем, жидким супом с галетами, и к утру взялись за трудное дело — пошли на кошках по неровному голому льду; снова угодили на ледопад и дольше часа преодолевали его.
13 февраля. Ночевали на очень твёрдом и неровном льду среди трещин ледопада, позавтракали чаем с галетой — по одной на каждого. На палатке ни снежинки, только лыжи и проч. Выступили в 10 утра и после хорошего перехода по очень твёрдому и неровному льду к 2 часам пополудни нашли склад. Во вчерашнем хаосе провели лишь полчаса. Было очень пасмурно, шёл снег, небо всё в тучах, с трудом различали ориентиры, по которым отыскивали склад. И всё же мы его отыскали, холодные и голодные поставили палатку, пообедали супом, чаем с тремя галетами на каждого. Затем с запасом провианта на три с половиной дня попрощались со складом под красным флагом и по морене Клаудмейкера спустились вниз. Брели по твёрдому синему льду около четырёх часов, на исходе этого времени мне разрешили отобрать образцы на двух внешних грядах валунов. С внешней стороны были одни только долеритовые и кварцевые камни, с внутренней — долеритовые и песчаниковые… Мы стали лагерем у внутренней гряды валунов, и весь остаток дня погода прояснялась»[318].
В это время и Уилсон, и Боуэрс сильно страдали от снежной слепоты, хотя Уилсон не упоминает об этом в дневнике.
У Эванса же, по словам Скотта, вечером не хватало сил, чтобы участвовать в работе по лагерю. 14 февраля они снова совершили хороший переход, но
«никак нельзя утаить, что всё мы работаем неважно. У Уилсона всё ещё болит нога, и он остерегается ходить на лыжах. Больше всего беспокоит нас Эванс — ему очень худо. Сегодня утром у него на ноге образовался огромный пузырь. Это нас задержало и дважды пришлось переодевать свою обувь на шипах. Я подчас опасаюсь, что состояние его ухудшается с каждым днём. Одна надежда, что он оправится, когда начнётся правильная работа на лыжах, такая, как сегодня. Эванс голоден, Уилсон тоже. Между тем было бы рискованно увеличивать рационы. Напротив, я, в должности повара, даже несколько сокращаю порции. Мы менее проворно справляемся с разбивкой лагеря, и поэтому мелких задержек случается всё больше и больше. Сегодня вечером я говорил об этом с товарищами и надеюсь, что это поможет. Нельзя проходить нужное расстояние не увеличивая часов перехода»[319].
Что-то Неладное случилось с этой партией, что-то, по-моему убеждению, очень серьёзное, что не могло быть вызвано только труднейшим путешествием, которое они к тому времени проделали{210}. Ведь оно оказалось не намного тяжелее, чем они предполагали, разве что пурга у подножия ледника Бирдмора и скверная поверхность близ полюса могли явиться для них неожиданностью. И тем не менее Эванс, которого Скотт считал самым выносливым из всей партии, уже сдал, да и остальные, по признанию Скотта, теряли силы. Причина крылась, видимо, в чём-то ином. Возвращаюсь снова к дневнику Уилсона:
«15 февраля. 13,75 геогр. мили. Впервые после того как повредил ногу, встал на лыжи, шёл весь день, девять часов подряд. К вечеру нога разболелась и распухла, каждую ночь ставлю на неё снеговой компресс. Мы ещё не миновали гору Киффин и много спорим о том, далеко ли до Нижнего ледникового склада, скорее всего 18–20 миль. Пришлось снова сократить рацион, вечером съели по одной галете с жидким супом из пеммикана. Завтра пойдём на одноразовом питании, идти ещё два дня. Днём сильно затянуло, мы с трудом шли четыре часа, но сделали немногим больше пяти миль. И всё же сегодня ночуем ближе к складу, чем вчера.
16 февраля. 12,5 геогр. мили. Хорошо стартовали при ясной погоде после лёгкого завтрака из одной галеты на брата и с утра сделали 7,5 мили. Снова затянуло, ленч ели почти на том же самом месте на горе Киффин, где у нас был привал 15 декабря. Днём снегопад всё усиливался, и спустя три часа с четвертью после ленча Эванс обессилел, почувствовал тошноту, головокружение, не смог идти на лыжах даже рядом с санями, и мы разбили лагерь. Гор не видно, но мы, наверное, находимся довольно близко от скалы Пиллар. Состояние Эванса во многом объясняется тем, что он никогда ничем не болел и сейчас, когда у него отморожены руки, угнетён своей беспомощностью. Ленч и ужин скудные.
17 февраля. Прояснилось, мы, воспользовавшись этим, выступили к складу и прошли значительную часть пути, но тут Эванс обнаружил, что у него спадают лыжные ботинки. Мы остановились, чтобы он поправил ботинки и продолжил везти сани, но ботинки снова соскочили, а потом ещё раз, и тогда Эвансу разрешили надеть ботинки как следует и догонять нас. Он шёл далеко позади, на привал мы стали без него, поели, а его всё не было, и тогда мы пошли за ним. Он лежал на снегу, с отмороженными руками, мы возвратились за санями и положили его на них, так как ноги отказывали ему. Когда мы привезли его в палатку, он находился в коматозном состоянии и вечером, около 10 часов, скончался, не приходя в сознание. Час или два мы проспали в мешках, поели, прошли по валам сжатия около 4 миль и достигли Нижнего ледникового склада. Здесь наконец поставили лагерь, наелись досыта и выспались, в чём испытывали крайнюю нужду. Склад находился в полном порядке»[320].
