сквозь ресницы, как заглядывал Рома, но выдавать себя не стал. Он хотел только одного – одиночества.
Виктория практически не отходила. А перед самым отбоем в медблок наведалась ещё и Рената. Из их разговора стало ясно, что благодарить Санычу следовало именно Ренату. По её инициативе прервали медикаментозный сон.
Отчего-то это было вовсе не тяжёлое, гудящее забытие, а та самая тёплая вата тьмы: уютная, знакомая, изначальная. Внутри не было страшно. Страх пронзил его только когда сознание отделялось от той тьмы, волочимое прочь канатами электроимпульсов реаниматора.
Из разговора женщин стало ясно, что ампутации не избежать. А раз так, то Саныч больше не командир. По Уставу всякий потерявший мобильность космопроходец освобождался от должности.
Он больше не командир – мысль эта приносила облегчение. Чувство постыдное для ветерана войны, но целиком соответствовавшее человеку, волей судьбы загнанному под бронзу этого почётного звания.
Никуда не девалась только вселенская усталость. И ощущение не своей прожитой жизни.
Тридцать с небольшим лет прошло, и Саныч на себе ощутил, что время лечит далеко не всё, или же попросту не всех.
В его времена уже не считалось чем-то из ряд вон выходящим быть двадцатилетним мужиком с характеристикой: безработен, неженат, бездетен, асоциален. До него выросло целое поколение, заклеймённое «потерянным».
С Вандалом они вместе учились. Точнее, вместе неучились, днями пропадая у того на кухне, сидя в «зелёном бункере», как они говорили. Это была отдельная вселенная, огороженная ото всех, чтобы можно было спокойно выдумать ещё одну, но уже их личную вселенную.
Они истово верили, что им по силам, объединив всего-то два горящих ума, мыслящих в одной парадигме, создать нечто уникальное для игроков. Они ведь сами жили виртоиграми, знали индустрию изнутри, и считали это своим козырем. А ещё, они были талантливы. Об этом никто не сказал другому вслух. Незачем ведь. Не требуется же подтверждение факта: трава, мол, зелёная.
Но их вселенная так и осталась на бумаге, лишь частью перекочевав в ноутбук. Сначала она лишилась одного создателя. Никто ж не верит, что потеря десяти килограммов за месяц – это рак. Не болит же ничего! А когда выясняется, что в лёгких нет нервных окончаний, что кашель вызван не только страстью к табаку – твердолобой, непробиваемой никакими доводами, аргументами и даже личным примером – становится уже поздно. Один месяц, всего чёртовых тридцать дней, и смерть. Запущенный случай, не спасает даже передовая медицина.
В гроб с Вандалом легли и бумажные рукописи. Половина демиурга не могла созидать как полноценный. А потом началась война. За ней пришла та другая, чужая жизнь. Вместо того, чтобы дарить увлечённым людям восторг, когда-то расписанный чернилами на бумаге, пришлось людей убивать.
Александр Александрович попробовал скинуть простынь, чтобы посмотреть на повреждённую ногу, и сразу же пожалел об этом. Он и пошевелиться-то толком, как оказалось, не мог – был пристёгнут к реаниматору ремнями. Но хватило и этого. Что-то щёлкнуло чуть выше копчика, вверх потекло жгучее тепло, а ногу будто погрузили в битое стекло. Саныч тихо застонал.
Боль на некоторое время поутихла, осталось лишь пульсирующее эхо в правом колене. Ниже его не ощущалось ничего, а торчащая под простынёй стопа никак не хотела шевелиться.
И тут, словно окончательно отойдя от наркоза, он вспомнил, кто на него напал. Вспомнил визгливый, зацикленный смех. Десятки беспрестанно молотящих по белому тяжёлому песку лап. И слепой гладкий выступ округлой морды, под которым в разные стороны расходились узнаваемые мандибулы, украшенные на концах двойными крючковатыми клыками.
Впервые он почувствовал озноб ещё когда только услышал «обезьяний» смех. Прислушался и остолбенел от того, что звук тут же оборвался. А при виде твари его и вовсе пришёл в ужас: это была она, несомненно она!
Колено ныло настолько, что становилось трудно мыслить. Он мог бы послать сигнал Вике. Та пришла бы и отрегулировала подачу анестетиков. Но без вопросов бы не обошлось. А Саныч не хотел вопросов. Он вообще уже ничего не хотел.
После случая в капсульном он больше не вызывал мнемосцену с Вандалом и кухней. Пусть даже рациональным объяснением тому оказался триполий, как настаивал Фарадей, галлюциногенный газ Ясной, случайно попавший в систему вентиляции челнока.
Зачем вызвал зелёную кухню сейчас, он не знал. Видимо, мысли о друге взяли верх.
И вот он уже снова на трёхногой неустойчивой табуретке за белым лжемраморным столом, на котором дымится несуществующий чай. Справа на полу полная сухого корма миска для невыдуманного кота, приоткрытая форточка, а за окном – застывший пейзаж без людей и машин, как на фотографии.
Грохочет, выключаясь, допотопный холодильник.
И он. Сидит напротив с гипсово-неживым выражением на белом лице. Не сумел в своё время Саныч придать ему другого – в памяти застряло именно это, окаменелое, пугающее холодом.
Он понимал, что может воспользоваться помощью Ординатора, чтобы выудить из собственной памяти нужный образ. По большому счёту, для этого он здесь. Но какое-то время всё-таки не решался. Знал, что получит подтверждение. Боялся. Ведь пришлось бы пересматривать многое.
Но не сделать запрос Саныч всё же не мог.
– Ординатор.
– Ординатор, – разлепились губы мёртвого Вандала.
– В две тысячи тридцать первом году мы, сидя на этой вот кухне, выдумали для нашей игры существо. Назвали его вериго. Мне нужна его визуализация. И звуковое сопровождение.
Вандал встал. Подошёл к холодильнику, открыл его и достал нанопроектор. Повернулся, поставил его на стол перед Санычем. И нажал на панель пуска.
Кухню наполнил повторяющийся, срывающийся на визг смех. Над плоскостью нанопроектора крутилась, молотя десятками лап, жуткая сколопендра. Раскрывающуюся в бока пасть, заимствованную у совсем другого выдуманного существа, невозможно было не узнать…
Глава 16. Эвакуация
Её схватили за руки, за плечи, потащили за ноги; она упала и больно ударилась лицом о холодный кафель. Кругом шевелились брезентовые мешки, ещё миг назад заполненные лишь кровавым месивом из наспех собранных с земли тел: оттуда торчали оголённые взрывом кости, кисти рук с перемазанными грязью и кровью женскими украшениями – укоризной всему этому сбрендившему миру. Из мешков к ней ползли трупы, разевали перекошенные рты с вываливающимися языками, буравили её стеклянными бездумными взглядами, стремясь только к одному – убить. Отомстить за то, что это она не смогла сохранить им жизнь.
Щёку обожгло, и она очнулась. Рената вдруг поняла, что ей смертельно не хватает кислорода: голова гудела, а перед глазами, мешаясь с лучами фонарей, плыли красные круги.
Было темно. На соседнем лежаке вяло трепыхалась Вика, над которой нависали
