Ордене дали мне многое. К тому же, судя по всему, никто не собирается швырять меня в адово море за нарушение Устава. Но и с уходом из герехтеров жизнь не кончается. А с твоим уходом… Ты хотела знать, чего я хочу, верно? Магистр был совершенно прав, что направил меня сюда. Просто я не сразу это понял. Я совершил ошибку.
— Тогда, в Хорренхайской темени?
— Орден тебя не стоит. Ничего тебя не стоит. Без тебя всё потеряло смысл, краски, вкус. Жить в этом пресном чёрно-белом мире невозможно. Ты переоцениваешь моё благородство, Рими, я далеко не так самоотвержен. Вот и всё.
Слова сказаны, и я молчу. Поверить, а потом разочароваться — стоит слишком дорого.
— А если ты потом передумаешь и пожалеешь, и всю жизнь будешь упрекать меня за то, что упустил свою настоящую жизнь? Чувства недолговечны, ты же сам меня убеждал в этом, — бестолково выдыхаю я и отступаю. Спотыкаюсь о лежащую на полу шаль. Авертер подхватывает меня и прижимает к себе.
— Чувства недолговечны, жизнь недолговечна, иногда одно заканчивается раньше, иногда другое. Вечен только Изначальный, Римия.
Не хочу, чтобы он потом винил меня в своей испорченной жизни, пошедшей наперекосяк из-за желания моего тела. Всё это я пытаюсь объяснить, но он меня не отпускает и, кажется, уже не слушает. Опускается передо мной на колени, и я капитулирую, отступая — вот только спина упирается в стену.
— Я ответил на твой вопрос?
— Не знаю, — мне неловко и странно, и я не понимаю, что и думать. — Встань, пожалуйста.
— Ответь тогда и на мой.
— Какой?
— У тебя что-то было с этим твоим женихом?
— С этого дня он больше мне не жених…
Руки Авертера скользят по моим ногам, задирая подол ночной рубашки от щиколоток до талии, а потом ловко завязывают её узлом на животе.
— Скажи.
— Что ты делаешь⁈
— Скажи.
Пальцы щекотно пробегаются по животу, ладони подхватывают под ягодицы, удерживая, а я сдаюсь, как и всегда:
— Поцелуй. Один. Больше ничего. Я пыталась тебя забыть, ничего не вышло. Что ты делаешь, прекрати! Не надо, пожалуйста!
Сама не понимаю, что говорю. Он касается моего живота лбом, а я сдавливаю зубами ладонь до ржавого вкуса крови, хотя вряд ли прокусила кожу. Что бы я ни обещала ему, себе, Изначальному, никакие слова ничего не стоят перед моими к нему чувствами. Всё как в тумане, из которого я выныриваю на пару мгновений, чтобы вдохнуть воздуха.
Я чувствую, как он целует мой живот, порывисто и страстно, словно желая стереть изображенный им же самим рисунок, и мои пальцы зарываются в его густые волосы, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть к себе.
— Не надо, встань, — не знаю, чего я хочу больше в данный момент.
Он смотрит на меня снизу вверх. Кажется, когда-то всё было с точностью до наоборот. Круг замыкается.
— Я скучал по тебе, — глухо говорит он куда-то мне в живот. — Чорай, как же я по тебе скучал…
— Не надо. Тебе будет неприятн… — я захлёбываюсь словами, чувствуя, как спускаются его губы ещё ниже, как мягко он отодвигает мою ногу в сторону, чувствуя пальцы на внутренней стороне бедра, поглаживающие тонкую чувствительную кожу, большой палец, проникающий между увлажнившихся складочек, и одновременно — втягивающие мягкую плоть губы, язык. Никто ещё не целовал меня там, может быть, потому, что никто не стремился доставить удовольствие именно мне — конечно же, мне, как им самим может такое нравится? Удовольствие все мужчины, которые были со мной, хотели получать, а не давать, но… Не похоже, что ему не нравится.
Прикосновение его губ немыслимо, слишком нежно, слишком интимно. Нереальное, незнакомое мне до этого головокружительное чувство единения, а ещё — непривычного смущения, добавляющего свою пряную острую нотку в коктейль ощущений, сводящего с ума сочетания нежности и возбуждения.
Не помню, как он стягивает брюки. Не помню, как я оказываюсь лежащей на кровати на спине, уже без сорочки, но я тяну его к себе, на себя, разводя колени в стороны и обхватывая его бёдрами, вопреки всему наслаждаясь тем, что он рядом, что мы настолько хорошо подходим друг другу, как две вложенные друг в друга ложки из одного сервиза. Мне нравится его запах, любой, вкус его кожи, то, как он меня чувствует, насколько он внимателен ко мне, к каждому движению моего тела, тому, что я могу доверять ему, раскрываться полностью. Сознание то покидает, то возвращается, с каждым толчком тела, некогда такого равнодушного и только с ним ставшего чувствительным и отзывчивым.
Живым.
«Такая любовь — не дар Творца, скорее уж — наказание», — сказала гойда Арма о моей матери. Может быть, сейчас я понимала её куда лучше прежнего, хотя, разумеется, не оправдывала. Не представляю себе, как я жила без него.
Я кладу руку на самый низ живота, словно стараясь ощутить его не только изнутри, но и снаружи. На мгновение мы встречаемся взглядами, так близко, как могут только люди, находящиеся в одной постели, и от этого взгляда, тёмного, глубокого, меня уносит едва ли не больше, чем прикосновений. Авертер отстраняется, а я тяну его на себя, пытаясь не выпустить, но он ухитряется отодвинуться, и горячее семя капает мне на бёдра.
Я совсем, совсем забыла о том, что никакого зелья от зачатия не пила уже почти год, не было необходимости, а вот он помнит о том, что нужно быть осторожным. Отпускаю его и отворачиваюсь, чувствуя странное разочарование, но он не позволяет мне уйти, наваливается сверху, оглаживая руками ягодицы, и, приподнявшись, входит вновь, резко, намеренно резче, чем нужно, а я давлю стон и кусаю его за руку. Чувствую его губы у уха.
— Ты хотела правду? Я боюсь. Я тоже боюсь, Ри-ми-я. Того, что тебе захочется чего-то такого, что я не смогу тебе дать. Кого-то другого. Разнообразия. Что ты будешь сравнивать. Что ты не простила меня. Что ты уйдёшь от меня, что ты…
— Нет, — отвечаю я на все его слова разом. — Нет, нет, нет. Всё не так. Наоборот. А если тебе станет скучно со мной? Ведь я не леди, на самом деле. Я не училась так много, как ты, я мало знаю, я…
— Ри-ми-я… Вот уж чего я точно не боюсь рядом с тобой, так это скуки. Если ты согласна. Если я тебе нужен. Даже если не нужен. Даже если ты не согласна.
— На что? — непонимающе приподнимаю голову, и Авертер легонько целует мои распухшие губы.
— Чтобы я остался. С
