в доме Викона Бэкхейма, даже когда я узнал, что её зовут Римия. Я не мог сразу же свести воедино расползающиеся нити, но не удержался от того, чтобы взять капельку её крови, сам не зная, зачем.
Викон Бэкхейм к тому времени уже покинул наш мир, его старший внук Авертер несколько лет был одним из самых одарённых и старательных моих учеников, а эта девочка была связана с ними обоими. А ещё она была безумно похожа на тебя. И именно ей и только ей, очевидно, по той же самой причине безумец Викон доверил чтение украденных у нас писем. От неё, этой маленькой Римии, я о них и узнал, прочитал, проклиная себя и Викона, но себя — прежде всего. Девочка, конечно, была уверена, что рубиновый принц — это старший Бэкхейм, и потому отдавала мне письма нехотя, недоверчиво, что вполне ожидаемо, а восьмое письмо, то, в котором ты говорила о судьбе нашей дочери, я и вовсе получил последним, почти случайно.
Прости, что пишу так путанно, так сумбурно. Наша дочь не умерла в младенчестве, Мири. Не знаю уж, как так вышло и у кого в той проклятой деревушке Стуни дрогнуло сердце — у койданца или хорренхайца, сострадание не имеет национальности. Наша дочь выжила, и даже твой амулет, тот, который я тебе подарил, с выгравированным на нём названием города, остался при ней. Варая — такое имя дали ей в приюте — выросла, вышла замуж и родила прелестную девочку, хорошенькую, как песня лесной малиновки. Вероятно, глядя на украшение, счастливо, не иначе как судьбоносно, избежавшее многочисленных нечистых на руку людей, она назвала малютку Римией. Это ли не знак судьбы? Вараи уже, к сожалению, нет в живых — я узнал обо всём слишком поздно, и никак не смог поучаствовать в её судьбе, поставил лишь памятник да добился того, чтобы её похоронили рядом с отцом нашей Рими, вот и всё. Дочери я не помог ничем, но внучка… Я нашёл умельца-мага, который по крови установил наше несомненное родство. Каюсь — сперва всё же хотел убедиться в истинности своей догадки. Я отнюдь не бескорыстен, но получив подтверждение, сделал для девочки всё, что мог. Римию обвиняли в убийстве Викона, но всё обошлось, и те усилия, что я предпринял, были лишь крошечной капелькой из того, что я должен был для неё сделать.
Римии пришлось не просто, но сейчас её жизнь наладилась. Знала бы ты, как я хочу видеть её чаще, но не рискую навлечь на себя подозрения, не рискую рассказать ей правду, уверенный в том, что она и на порог меня потом не пустит. Можешь себе представить, как старуха-судьба хохотала в голос — малышка вышла замуж за внука Викона, того самого, которого я видел своим преемником. Он достойный молодой человек, и наша девочка будет с ним счастлива, теперь-то я в этом уверен. Представляешь, Викон завещал ей твоё рубиновое кольцо, то самое, что ты передала ему для меня…
Наша Римия ещё не знает о том, какая кровь течёт в её жилах, какой жизни она достойна просто по праву своего рождения. Я мог бы озолотить её, мой Орден богат, я богат, но это богатство не принесло мне счастья. Обдумав всё, я позволил ей строить свою жизнь самой, а не преподносить всё на блюдечке, потому что решил, что ей нужно именно это — найти свой собственный путь. Лишь немного помог, смею надеяться, обрести свободу, независимость, любовь, но это было лишь осторожное, бережное прикосновение к её судьбе, а не властный указующий жест того, кто так часто самодовольно мечтал стать наместником Творца на земле. И теперь я вижу, что всё сделал правильно, даже тогда, когда придержал на год рвущегося к ней Аверта Бэкхейма. Понимаю, это звучит глупо, но я хотел быть уверенным в том, что его чувства серьёзны, в том, что наша девочка для него не случайный каприз. Теперь я в этом уверен, и моё сердце спокойно.
Как долго я не решался написать тебе! Столько бессонных ночей прошло, но потом я узнал о смерти твоего супруга — прими мои соболезнования, я не торжествую и не злорадствую, упаси Изначальный, — и вот я всё же пишу, а мои пальцы дрожат, точно листья на осеннем ветру.
Рими, умная славная девочка, переняла от тебя не только красоту и очарование, но и любовь к загадкам и тайнам. Она легко разгадала то, о чём мы говорили с тобой перед твоим отъездом. Разумеется, малышка никому ничего не скажет, не скажу и я, но какая же она умница! И Аверт Бэкхейм… После поступка Викона я предпочёл бы никогда не слышать эту фамилию, но дети, наши дети ни в чём не виноваты. И если они полюбили друг друга — что с того? Авертеру было так трудно сказать мне о том, что он оставляет Орден ради любви к женщине, а я молчал, слушая его, и не мог ответить, что безмерно завидую ему. Его молодости, его счастью, его возможности выбирать. Но эта зависть была не разрушающим, а созидающим чувством.
Мне кажется, этому деятельному и неглупому молодому человеку не стоит засиживаться на одном месте. Формально к Ордену он больше не принадлежит, но я давно уже подумывал об одном совместном с азланцами детище, это будет связано с поддержкой нищих и сирот из обеих стран. Всё почти готово, подумываю предложить нашим детям заняться этой работой. Им обоим будет куда направить свои силы, и к тому же Рими никогда не видела Штормового моря, а азланские пляжи так похожи на ирталийские! Если ты захочешь… вы сможете увидеться. Познакомиться. Но решать тебе.
Я и сам мог бы приехать, но… наверное, лучше оставить всё как есть, моя Мири. Наше время, моё время ушло безвозвратно. Я счастлив, понимая, что есть Римия, что переплетение наших с тобой судеб продолжает существовать в ней, и — даст Изначальный — продолжится в её детях.
Прощай, моё счастье, моя любовь, моя память. Всё ещё твой, с первой нашей встречи и до последнего вздоха,
Рубиновый принц,
Э. Т.
Эпилог
Магистр Эйгон наконец уехал, а я так и осталась стоять на улице у ворот, хотя дождь и не собирался прекращаться, наоборот, усиливался. Стояла и стояла, забыв о времени. Только ощутив, как липнут к щекам уже насквозь мокрые волосы, я очнулась, потрясла головой и медленно вернулась в пустой и притихший, но
