а прежде всего — от меня самой. Уязвимого и чувствительного, готового выслушивать все мои тревоги. Того, кто может возиться с чумазыми ребятишками на заднем дворе Арлекса, строго отчитать провинившихся, утешить обиженных. Почему я думаю о нём так плохо, почему я пытаюсь увидеть в нём тень одного из тех других, кто просто использовал меня, торопясь вкуснее прожить свою тусклую бестолковую жизнь за счёт моего тела?
— Иди сюда, — сказала я, и, не дожидаясь ответа, сама к нему подошла, обняла, засовывая под рубашку озябшие руки. — Кольцо принёс магистр Эйгон. И идея поехать в Азланию — тоже его идея. Кажется, это что-то вроде демонстрации дружбы двух государств: Орден герехтеров, не без финансирования с азланской стороны, строит на границе большую бесплатную лечебницу, а рядом школу, в которую будут принимать детишек с обеих стран, и преподавать и лечить там будут специалисты двух стран. Ирталийский, спасибо тебе, у меня уже хотя бы на уровне понимания есть, и я не против выучить ещё и азланский. А когда у нас будет свободное время, мы будем ездить к морю, там совсем недалеко. Конечно, формально ни ты, ни я к герехтерам не относимся, но это и необязательно.
— Я ничего не понимаю, — признался Авертер, опускаясь в кресло и прижимая меня к себе, усаживая на колени. — Почему магистр приехал к тебе, зачем он тебе одной это всё рассказывал? И при чём здесь кольцо дедушки?
— Знаешь, — мне было так хорошо и уютно с ним. Здесь, в нашем доме. В любом другом доме. Даже в тюрьме для смертников, так хорошо, что голосок внутри перестал бормотать страшное и гнусное. Это был не мой голос, чужой. Что-то в нём было от противного рыка отчима, что-то — от злого фальцета лорда Мизерта, что-то — от Лавтура, леди Асгаи и Мариссы, и даже лорда Соделя, который всегда смотрел на меня чуточку снисходительно и свысока. И если этих людей больше не было в моей жизни, какого Чорая я слушаю советы, произнесённые их голосами? — Знаешь, судьба — такая странная штука. Наверное, ни в какой книге мы с тобой такого не прочитаем…
И я рассказала ему всё, что поведал мне магистр Эйгон, его историю, накрепко связанную с историей Мирии Ирталийской и Викона Бэкхейма, историю, которая до сих пор ещё не закончилась, продолжая жить в нас.
— Магистр сказал, я похожа на неё, — завершила я свой рассказ. — Представляешь, она так же, как и я, любила считать в уме и успокаивалась от арифметических вычислений. Знаешь, как я поняла, что люблю тебя по-настоящему? Только рядом с тобой я не считала в уме.
— Я даже не знал, что ты считаешь в уме, то-то у тебя так часто было такое отрешённое лицо, — Авертер выдохнул мне куда-то в шею. — Магистр Эйгон не раз говорил, что он не менее грешен, чем прочие, но я не мог и вообразить чего-то подобного. Даже не знаю, что сказать вот так, сразу. Узнай я об этом до того, как познакомился с тобой, весь мой мир бы, наверное, перевернулся бы, рухнул и разбился, а сейчас я даже почти не удивлён. И уж во всяком случае, не мне его судить и осуждать. Ни его, ни деда. Судьба та ещё выдумщица, Рими. Принцесса Римия… Неожиданно. Мне даже страшно сидеть рядом с тобой так близко. Ты поэтому просила тебя не трогать? Теперь для этого нужно ангажировать аудиенцию заранее? Или сдать экзамен прорешать контрольную из особо заковыристых примеров, как в школе? Или ты хочешь увидеть рядом с собой более знатную родовитую особу?
— Если я принцесса, то мой законный супруг — принц, это же логично! — фыркнула я. — Нет, Аверт. Я не стану ходить с короной на голове, кто бы там ни был в моём роду. Может быть, мне действительно захотелось увидеть море, вот и нашёлся отличный повод. К тому же ты прав, сидеть дома и ждать тебя действительно довольно скучно. Я насиделась за пять лет в замке Бэкхеймов, знаешь ли. А считаю я действительно хорошо. Например, я знаю, что один плюс один иногда равняется трём.
— В какой это математической системе? — Авертер улыбается и тоже расслабляется, как и я, отпуская свои тревоги, расслабляется под моими руками, расстёгивающими его рубашку.
— В нашей с тобой семейной системе.
Я смотрю в его кофейные глаза, пока он не начинает понимать, и смеюсь его ошеломлённому выражению на лице. А потом он легонько целует меня в живот. И в губы. И обнимает ещё крепче, но очень и очень бережно.
А за окнами так умиротворяюще, убаюкивающе шелестит дождь. Осень в Хорренхае — время дождей.
* * *
Жизнь идёт. В ней бывает всякое и разное, и это хорошо. Но как же хорошо, что в ней есть и что-то постоянное, например, Аверт, который поддерживает меня, который любит меня, и рядом с которым я не боюсь быть живой, не боюсь меняться, не боюсь говорить всё, как есть. Есть наша дочь, у которой будет своя судьба и которую мы будем поддерживать, что бы ни случилось. Есть море, которое восхитительно и пахнет лучше любых духов, чуть прелой травой, солью, рыбой и самую капельку штормами и чудесами. Есть множество хороших людей, которые появились в нашей с Авертом жизни после переезда в Азланию, но об этом как-нибудь в другой раз. И наконец, есть даже орхидеи, растущие не только на чужих костях…
…но всё равно я никогда-никогда сажать их не буду.
Эпилог 2. На Азланском побережье
/месяц спустя/
Мы приехали в Азланию не в самое подходящее время года, как с сожалением поведал нам ксьет Ардель, представитель ордена герехтеров на Азланской земле, к счастью для меня, только начавшей знакомиться с азланским грассирующим языком, знающий хорренхайский. Впрочем, как я убедилась, его знали тут многие образованные люди.
— Первое знакомство с моей прекрасной родиной непременно должно было состояться для вас в конце лета, юная ксьёта из Хорренхая, — сокрушался он. — В конце августа и начале сентября воздух здесь — чистый бархат, небо — как топлёный шоколад на коньяке, а звёзды светят в два раза ярче, ксьёта Римия! В два раза ярче, клянусь вам! Я спрашивал и магов, и учёных, и санктусов, и никто не в силах объяснить этот оптический эффект, но если бы вы только их увидели…
— Уважаемый ксьет! — не выдержал Аверт, осторожно отодвигая меня, немного ошарашенную этим гостеприимным напором, в сторону. — Прошу прощения,
