— Это после всего, что он тебе сделал? — проворчал Алек. — Я все еще считаю, что он — самый вероятный убийца. А что ты думаешь о Юлане-и— Сатхиле?
— Неужели ты всерьез полагаешь, что такой человек столь глупо повел бы себя в этом деле? Разве станет ловкий интриган, способный развязать гражданскую войну в соседней стране, прятать улику в своем саду, как подленький шантажист, который держит грязную коллекцию писем под собственным матрасом?
Нет, конечно, он для этого слишком хитер. Если бы он приложил руку к убийству, мы никогда бы его не выследили. И потом, с чего бы ему убивать Торсина, который готовил компромисс, идущий на пользу Вирессе? Так что нам нужно искать где-нибудь в другом месте. Помнишь, что я говорил тебе про ауренфэйе?
Алек ухмыльнулся.
— Что убийства им не удаются из-за недостаточной практики?
— Задавать правильные вопросы… — пробормотал Серегил, снова углубившись в собственные мысли. — Мы взялись за дело так, словно выслеживаем какого-нибудь профессионала — наемного убийцу: мы ведь к этому привыкли. — Серегил безнадежно вздохнул. — Любители! С ними хуже всего иметь дело.
— Рабазийцы темнят насчет того, на чьей они стороне, — сказал Алек, хотя ему все еще не по душе было подозревать Ниала, оказавшего такую помощь в лечении Клиа. — Яд апакинаг им хорошо известен, и свой человек среди нас у них был. И есть еще Катме. Если бы я выбирал подозреваемых по их злобности, на первом месте оказалась бы Лхаар и ее компания. Совершенно ясно, что они не считают тирфэйе равными себе. Может, они даже не сочли бы убийство одного-двух таким уж страшным преступлением.
— Интересная мысль, — согласился Серегил. — За время моего отсутствия их религиозный пыл, кажется, еще вырос. Мне случалось видеть, как во время войны фанатизм наносил более ужасный урон, чем даже магия. — Однако словам Серегила не хватало убежденности.
Ночь путники провели в полуразрушенном домишке, скорчившись под влажными одеялами после холодного ужина из вяленой оленины и сыра, запиваемых дождевой водой. После заката ветер усилился и, проникая в каждую щель их ненадежного убежища, стал колыхать мокрую одежду, развешанную у единственной целой стены.
Сидя рядом с Алеком, Серегил уткнулся головой в колени, стараясь не обращать внимания на периодически сотрясавшую его дрожь и на струйки холодного воздуха, при малейшем движении проникавшие под одеяла. Ему не грозила опасная простуда, он просто испытывал ужасное неудобство.
Как всегда, Алек согрелся быстрее.
— Придвинься-ка поближе, — сказал он, разворачивая Серегила так, что тот оказался сидящим между вытянутых ног юноши, спиной к его груди. Алек соорудил из одеял кокон, лучше защищавший от сквозняков, и обнял друга за плечи. — Так теплее?
— Немножко. — Серегил сунул руки под мышки, чтобы согреть их.
Алек хихикнул прямо в ухо Серегила.
— Не думаю, что ты смог бы выжить там, где я вырос. Тот только фыркнул.
— Я мог бы сказать то же самое о тебе. Мне случалось и голодать, и попадать в разные переделки, пока я скитался по Скале.
— Кот из Римини.
— Я был и много кем еще, пока не стал Котом из Римини. Ты когда-нибудь задумывался, почему я был так щедр со шлюхами, когда мы с тобой только встретились?
— До сих пор не задумывался. — В голосе Алека прозвучала усталая обреченность.
Серегил долго смотрел на темные ветви, колеблемые ветром, сквозь дыру в крыше.
— Попав в Сарикали, я… мой ум словно заволокло туманом. А теперь там такая неразбериха, что я начинаю сомневаться: был ли я полезен Идрилейн и Клиа. — Он глубоко вздохнул, стараясь прогнать чувство вины. — Мы должны были узнать больше, сделать больше.
Руки Алека теснее обняли друга.
— Может, и должны были, до только Фория заставила их насторожиться. И действительно только мы с тобой можем добраться до побережья. И насчет Эмиэля ты, пожалуй, прав.
— Все это так, но все равно я чувствую себя со времени прибытия сюда лунатиком.
— По-моему, я недавно тебе об этом говорил, — лукаво заметил Алек. — Но дело не только в тебе. Ауренен совсем неподходящее место для шпионов и соглядатаев. Слишком много значения тут придают чести.
— И что же это случилось с тем добропорядочным последователем Далны, которого я встретил когда-то? — усмехнулся Серегил.
— Его уже давно нет, да и жалеть не о чем. — Алек поудобнее согнул ноги. — Ты в самом деле думаешь, что Коратан послушает тебя?
— Разве был бы я здесь, если бы так не думал?
— Это не ответ.
— Мне придется заставить его прислушаться. Друзья замолчали, и вскоре ровное дыхание Алека сказало Серегилу, что тот уснул. Серегил положил голову на плечо Алека, но сон не шел.
Может быть, необходимо было оказаться вдали от могущественной ауры Сарикали. Туманные слова руиауро, его собственные сны, отчаянные старания доказать свою полезность — к чему все это привело, как не к еще большей путанице? Ауренфэйские интриги надоели ему до смерти; Серегил мечтал вернуться к опасной, но понятной жизни в Скале. Ему вспомнились слова Адриэль во время их краткого свидания в Римини перед самой войной:
«Разве был бы ты удовлетворен, сидя под апельсиновыми деревьями дома, рассказывая детям сказки, обсуждая со старейшинами, следует ли выкрасить карниз храма в белый или в серебряный цвет?»
Новая рапира лежала рядом, и Серегил, протянув к ней руку, провел пальцами по рукояти; он вспоминал свои ощущения в тот раз, когда впервые сжал этот эфес. Что бы руиауро, или Нисандер, или члены его семьи, или даже Алек ни думали на этот счет, одно — и только одно — он умел делать хорошо: шпионить. Придворный, подмастерье волшебника, дипломат, член уважаемого клана, сын — сплошные неудачи.
Сидя здесь, с рапирой под рукой, ощущая спиной тепло тела Алека, с ожидающим его впереди опасным путешествием и противостоянием с бывшими соплеменниками, жаждущими его крови, Серегил впервые за много месяцев почувствовал умиротворение.
Сновидение снова стало иным. Он опять был в своей детской комнате, но на этот раз там было холодно и сыро, пахло пылью. Полки на стенах оказались пусты, занавеси порваны, штукатурка с покрытых грязью стен осыпалась. Несколько игрушек и расписной экран его матери, поломанные, валялись на полу. «Это гораздо хуже, чем раньше», — подумал Серегил; охватившая его скорбь вытеснила страх. Всхлипывая, он опустился на колени перед покосившейся кроватью, ожидая появления языков пламени. Вместо этого его все сильнее окутывали безмолвие и леденящий холод; скоро свет начал меркнуть. Серегил откуда— то знал, что и весь остальной дом окажется в таком же запустении; ему не хватало мужества пойти и удостовериться в этом. Он продолжал всхлипывать, теперь уже замерзнув до того, что зубы его выбивали дробь. Наконец в полном изнеможении он вытер нос истлевшим одеялом и тут услышал знакомый звон стекла.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
