хочу, чтобы он знал, кому она принадлежит.
— Блядь, — громко ругаюсь я, и мои слова теряются в звуках приглушенных стонов и шлепков кожи о кожу. Она такая чертовски тугая, так прекрасно отзывается подо мной, что это почти невыносимо. Я слышу, как ее сердце бьется о мою грудь, неровно и быстро, в точности как мое.
Ее руки цепляются за мою спину, притягивая меня ближе, как будто она не может насытиться. Я не виню ее. С каждым толчком я чувствую, как ее влага покрывает мой член, скользкая и теплая. Как будто мысль о том, что ее услышат, заводит ее еще больше. Боже, она ненормальная.
И я люблю ее за это.
Стоны Ланы заглушаются моей рукой, но звуки, которые мы издаем вместе, все равно достаточно отчетливы для всех, кто находится снаружи. Я представляю себе Григория по ту сторону двери, который слушает нас, слышит похотливые крики и звуки наших тел, сжимающихся вместе. Это только разжигает мое желание заставить ее кричать громче и сильнее.
Я чувствую, как ее ноги трепещут вокруг меня, как ее мышцы побуждают меня глубже погрузиться в ее тепло. Ее киска пульсирует с каждым дюймом моего члена, погружающегося в нее, влажность ее желания скользит по моему стволу. Она такая мокрая, что может быть хоть бассейном, хоть чертовым океаном.
Я насаживаюсь сильнее, наслаждаясь тем, как ее тело принимает меня. Шлепки нашей кожи друг о друга становятся громче, звуки нашего плотского желания отчетливее, когда Григорий так близко. Дыхание Ланы становится рваным, и я чувствую, как нарастает ее оргазм. Он будет взрывным, я это точно знаю. Ее ногти впиваются в мою спину, ноги обхватывают меня все крепче, сжимая с каждым толчком.
И вот она уже разрывается подо мной, ее ноги дрожат, а киска сжимается вокруг моего члена. Вид этого тоже выводит меня из равновесия, и я кончаю с гортанным рыком удовлетворения.
Выпускать себя внутри нее просто райски, это как пометить свою территорию самым первобытным способом. Сердце бешено бьется в груди, когда я прижимаю к себе ее ослабевшее тело.
— Моя, — собственнически бормочу я ей на ухо, пока мои пальцы вычерчивают круги на ее потной коже.
Она не сопротивляется, не отвергает меня, вместо этого она тает в моих прикосновениях, словно всегда должна была быть рядом. И, черт возьми, если это не заставляет меня хотеть присвоить ее еще больше.
Пока мы пыхтим, пытаясь отдышаться, я представляю себе наше совместное будущее — будущее, в котором она будет принадлежать мне и только мне. От одной этой мысли я снова становлюсь твердым.
— Готова ко второму раунду, детка?
9
ЛАНА
Заходя в кабинет врача, я словно попадаю в другой мир, где моя обычная уверенность и самообладание ничего не значат. Я противостояла главарям конкурирующих банд, заключала сделки, которые могли нас уничтожить, и смотрела смерти в лицо, не моргая. Но это? Эта консультация? У меня сердце колотится, а ладони потеют как ни в чем не бывало.
Сделав глубокий вдох, я пытаюсь успокоиться. Лука и Джулия, благослови их Бог, организовали для этого визита более уединенное место, подальше от посторонних глаз и распущенных языков. А Джулия, как всегда, рядом со мной, молчаливо поддерживает. Я настояла, чтобы мужчины остались. Меньше всего мне нужно, чтобы их присутствие заставляло меня нервничать еще больше, чем я уже есть.
Я беременна. Сейчас я пойду на прием к врачу. Реальность этого обрушилась на меня, как товарный поезд.
Черт.
Как раз в тот момент, когда у меня начинается приступ паники, Джулия мгновенно оказывается рядом со мной, ее спокойное поведение резко контрастирует с бушующим внутри меня ураганом. Она улавливает выражение моего лица, на котором, вероятно, написана паника, и, не упуская ни секунды, поворачивается к доктору.
— Не могли бы вы оставить нас на минутку? — Спрашивает она, ее голос тверд, но вежлив.
Доктор кивает, выходит из комнаты, и внезапно в ней остаемся только мы с Джулией и тишина, которая слишком тяжела, чтобы ее выносить.
Я сижу на этих чертовых носилках, чувствуя, что вот-вот выпрыгну из кожи. Все это слишком реально, слишком непосредственно. Мысль о том, что должно произойти, о жизни, растущей внутри меня, ошеломляет.
Джулия какое-то время ничего не говорит, просто дает мне возможность разобраться. Затем она мягко говорит:
— Лана, у тебя все получится. Ты одна из самых сильных людей, которых я знаю. А этот ребенок? У него будет самая лучшая мама на свете.
Ее слова, призванные утешить, пробиваются сквозь туман моей паники. Из меня вырывается смех, без юмора, но искренний.
— Лучшая мама на свете? Я босс мафии, Джулс. Мое представление о сказке на ночь, это, наверное, не то, что ты найдешь в книгах для родителей.
Но Джулия лишь улыбается, ее уверенность во мне непоколебима.
— И все же я не могу придумать никого лучше. Ты научишь этого ребенка быть сильным, умным и, самое главное, любимым. Это больше, чем то, что может предложить большинство.
— Я не знаю, Джулия…
Джулия прислонилась к холодной, стерильной стене смотровой комнаты, ее глаза мерцают смесью озорства и уверенности.
— Помнишь, как ты совершила переворот? Вырвала синдикат из-под ног своего отца в двадцать один год?
Я не могу удержаться от того, чтобы не фыркнуть при этом напоминании, а уголки моего рта подергивает кривая улыбка.
— Да, потому что он убил мою мать, — отвечаю я, и улыбка исчезает так же быстро, как и появляется. — Я сделала то, что должна была сделать. Но, Джулия, мне противна мысль о том, чтобы принести ребенка в этот… этот хаос. Эту нестабильность.
Джулия отвечает быстро, смех вырывается из ее уст, когда она предлагает смехотворную, но душевную альтернативу.
— Ну, если парни когда-нибудь облажаются, ты всегда сможешь растить ребенка со мной. Я буду крутой теткой.
— Представляю себе, — говорю я, и смех все еще звучит в моем голосе. — Мы, с ребенком на руках, управляем синдикатом днем и посещаем родительские собрания вечером.
Джулия присоединяется к моему смеху, и он эхом отражается от стерильных стен, наполняя комнату теплом, которого так не хватало.
— Нас было бы не остановить, — подмигивает она. — Стали бы президентами родительского комитета через месяц, не больше. Кто бы с нами спорил?
— Ты думаешь, я делаю неправильный выбор, Джулия? — Вопрос вырывается наружу, шепот сомнения в море неопределенности. Даже задать его кажется предательством моей обычной непоколебимой уверенности.
Джулия смотрит на меня, ее взгляд ровный, непоколебимый.
— Нет, абсолютно нет. Ты всегда должна
