— Хм.
Мой муж, кажется, не слишком озабочен своей наготой. У меня такое ощущение, что это мне надо беспокоиться, но я охвачена любопытством. Каким он окажется? Волосы у него на груди мягкие или грубые? А эта его… гм… часть, которая решительно указывает в дальний угол комнаты, мне будет позволено ее коснуться? Или этого от меня ждут? Или мне следует не обращать на нее внимания, как в гостиной я не замечаю урчание в животе и другие непристойные звуки, которые издают джентльмены? Похоже, я не столь невосприимчива к этому феномену, как думала. И почему книги по этикету не затрагивают исполнение супружеского долга?
Шад поднимает с пола халат — прекрасный синий шелк расшит драконами — и накидывает на себя.
— Что ж, это лучше, чем слезы.
— Извините. Когда вы вошли, я вспоминала историю, которую кто-то рассказывал в гостиной, и хотя тогда она не показалась мне смешной, я…
— Лгунья, — говорит он без всякого интереса. — Вы намерены всю ночь провести в середине кровати?
— Вы говорите точно как мои братья, — подвинувшись, ворчу я.
— Простите, что? — смутился он.
— В детской, когда мои братья спали вместе.
— Ах да. — Шад быстро раздевается и ложится рядом со мной, давая мне время заметить, что от его «грозного состояния» и следа не осталось. Интересно, что бы сказала на это моя матушка, которая с большой торжественностью, но минимальной ясностью читала мне лекцию о супружеском долге жены и унизительных, но необходимых обязанностях брачного ложа? Поскольку мама не входила в детали, как поощрить исполнение «недостойного, но все же необходимого дела», я растерялась и, помня ее предупреждение, что меня ждет «чрезмерный дискомфорт», не уверена, что хочу этого.
— Снимите ночную рубашку, — говорит Шад. Он так близко, что я чувствую его тепло.
— Что? — Я прижимаю одеяло к груди. Он на мгновение озадачен.
— Снимите рубашку, сейчас же.
— Нет.
— Мэм, несколько часов назад вы обещали повиноваться мне.
— Ммм… я уверена, что священник говорил не об этом. Это неприлично!
Он приподнимается на локте. И указательным пальцем легко поглаживает мое запястье.
— «Телом своим поклоняюсь тебе», — шепчет он. Меня осеняет, что супружеский долг жены, возможно, не так уж плох.
Мы смотрим друг на друга, Шад прочищает горло.
— Снимите рубашку, мадам.
— Хорошо. Но вы должны задуть свечи.
— Свечи останутся гореть.
Он снова поглаживает пальцем мое запястье. Мне нравятся его руки. Нравится, как он касается меня. Сама не понимаю, почему я упорствую.
— Послушайте, — говорит он, — все это ужасно неловко. И учтите, пожалуйста, что я не делал этого прежде.
Я удивлена:
— Что?! Сэр, я не идиотка. Я сегодня собственными глазами видела свидетельство, что вы прекрасно знаете, как…
— Стоп. — Его пальцы обвивают мое запястье. — Я объясню вам, но сейчас не время. Я имел в виду, что для меня внове и женитьба, и постель с женщиной без опыта, с женщиной, которую я… знаю не очень хорошо.
— Вы хотите сказать, что не желаете меня?
Он усмехнулся:
— Я этого не говорил. Дайте руку.
Я сожалею, что недостойно взвизгнула и захихикала, когда ответ на один из моих невысказанных вопросов показался из-под одеяла. Он явно ожил. Как странно!
— Так-то лучше, — говорит Шад. — А теперь снимайте рубашку, мэм.
— Нет.
— Что ж, тогда мне придется сорвать ее с вас. — Он дергает ворот рубашки. — Боже милостивый, она сшита стальной нитью?
— Подождите, не рвите.
— Не думаю, что смогу.
— Мне придется объясняться с Уидерс.
— Вы ничего не должны объяснять слугам. Вы виконтесса Шаддерли. Если хотите я ее уволю.
— Нет, не делайте этого, Шад. Она не получит другое место, если вы прогоните ее через день.
— Как ни очаровательно это обсуждение домашнего хозяйства, боюсь, вы меня отвлекаете.
Судя по тому, что я держу в руке, он совершенно не отвлекся.
— Я оставлю одну свечу, — говорит он. — Это мое последнее предложение.
— Договорились. — В конце концов, это мой супружеский долг.
Когда Шад гасит одну свечу, крепко сшитая рубашка падает на пол.
— Вы действительно знаете, что я собираюсь делать? — Он говорит это мягко, почти касаясь моих губ.
— Да.
Во всяком случае, я так думала. Думала, что знаю.
Шад
— Мы можем сделать это снова? — говорит Шарлотта на удивление живо и весело. — И у меня не было крови. Мама сказала, что я испытаю большую муку.
— Через полчаса.
— Что? Вы невнятно говорите.
Закрыв глаза, я пытаюсь внести больше ясности:
— Повторим приблизительно через полчаса. Вероятно, ваша мать не обо всем вам рассказала.
— А что мне делать все это время?
— Читайте проповедь, вышивайте.
Фыркнув, она тянется за злосчастной ночной рубашкой и надевает ее, к моему большому разочарованию, не оставив ни дюйма нагой кожи.
— Без одежды вы выглядите гораздо лучше. Пожалуй, прикажу вам ходить дома голой.
Она снова фыркает: — Это очень оживит утренний прием визитеров.
— Куда вы?
Она обходит кровать и надевает мой халат. Жаль, что я не могу до нее дотянуться.
— Это неделикатный вопрос, сэр. Как вы думаете, куда? Но… ох! — Она делает паузу. — Вы сказали, что потребуется полчаса.
— Я ошибся. Горшок за ширмой.
— Конечно, я лучше схожу к себе. — Она торопится к двери, поворачивается и смотрит на меня. — Какая исключительная вещь.
— Спасибо. — Я не уверен, что это комплимент моей анатомии, которая единственным доступным ей способом воздала должное Шарлотте.
Никогда не замечал, что мой халат со стороны смотрится так очаровательно.
И я думал, что знал, что собираюсь делать.
Шарлотта
На следующее утро я проснулась одна в постели, но не в своей комнате. За пологом кровати топталась Уидерс, ворча на лакея, чтобы тот добавил угля в камин и не запачкал ковер.
Торопливо надев ночную рубашку, которую Шад предусмотрительно убрал мне под подушку, я задумалась, станет ли Уидерс инспектировать простыни и докладывать об увиденном всем в доме. Вероятно, нет, она слишком заносчива, чтобы общаться с теми, кто ниже ее по рангу.
Сдержавшись, я ухитряюсь не шлепнуть ее, пока она зашнуровывает мне корсет, осматривает мое утреннее платье так, словно это мешок (оно от мадам Белльвуар. Возможно, Уидерс, как и я, считает его слишком простым), и касается моих волос гребнем. Отмахнувшись, я расчесываю волосы пальцами, как делают мои братья, и спускаюсь к завтраку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
