Приняв это решение, он торопливо сбросил мятый костюм и рубашку и направился в ванную. Там включил воду и долго стоял под упругими струями, наблюдая за предательским поведением нижней части своего тела. Черт побери! Ему хотелось с силой ударить кулаком по стене. Если Джесси — единственная женщина, способная вызвать в нем такую реакцию, то тогда ее насмешка стопроцентно обоснована: он поистине несчастный!
Джессика открыла сумку, вынула оттуда ночную рубашку и осталась стоять, безучастно глядя на прозрачный шелк в своих трясущихся пальцах. Как же она презирает Найджела, как презирает! Но тогда откуда эти слезы? Почему ей так больно, безумно больно от его слов? Ведь все это давно перестало иметь для нее значение…
О, если бы она была виновна в преступлении, в котором ее обвиняют, тогда у нее были бы основания для этих чувств. А сознание собственной непричастности к произошедшему должно было подарить ей самодовольное ощущение праведности. Увы, этого не случилось.
Больше всего ей хотелось разыскать Найджела, рассказать ему всю правду — любой ценой заставить выслушать ее, чтобы наконец-то почувствовать себя легко и свободно..
Хотя какую правду? Всю правду, как она есть, — гадкую, неприкрашенную, с чужими секретами? Она уже однажды пыталась сделать это, тогда, три года назад, и услышала в ответ яростную, гневную отповедь и презрительное неверие.
Найджел считал, что застал ее на месте преступления, когда она будто бы пыталась скрыть следы недавнего присутствия в спальне другого мужчины. Смятая постель говорила сама за себя громко и убедительно. Пачка презервативов — еще громче и убедительнее. А то, что при всей очевидности происшедшего она еще попыталась свалить вину на другого, стало дополнительным доказательством ее преступного деяния.
Если любовь непременно должна проверяться такими жестокими испытаниями, то их чувство было исследовано и признано слабым, неосновательным, легковесным…И чем скорее она примет меры, чтобы оказаться вдали от Найджела, тем лучше будет для них обоих. Ибо совершенно ясно, что он не больше ее подготовлен к их встрече, тем более в таких тяжелых обстоятельствах.
— О, Тэдди, — вздохнула Джессика, — пожалуйста, поскорее приходи в себя и выздоравливай и дай мне возможность убраться отсюда на Восточное побережье.
Потом она подумала о Кэтрин, которая никогда уже не придет в себя и не поправится.
Умерла…
Глаза Джессики наполнились слезами. Как это нечестно! Она любила Кэт, очень любила.
Да и все любили ее. Кэт была такой замечательной женщиной!
Но никто, ни один человек не любил ее больше, чем Найджел, с болью вспомнила она. И внезапно поняла, что именно горе и было причиной его безумного, ненормального поведения.
Ее охватило раскаяние. Как же ей раньше в голову не пришло подумать об этом? Джессике захотелось броситься к нему, обнять, утешить.
Но она поборола порыв. Естественно, Найджел не ждет и не желает от нее никаких проявлений симпатии и сострадания.
Секс — да. Секс он примет от нее в виде лекарства от любой болезни. Это-то он продемонстрировал недвусмысленно.
С этими невеселыми мыслями Джессика уронила рубашку на кровать, разделась и вошла в ванную. И первое, что услышала, был шум воды за стеной. Звук вызвал в воображении столь хорошо знакомую ей картину высокого сильного мужчины с мускулистыми руками и ногами, широкой грудью, покрытой золотистыми волосками… Мужчины, созданного для того, чтобы любить женщин, доставлять им неземное блаженство.
Ее собственное тело немедленно отозвалось на эти мысли и загорелось, будто его ошпарили кипятком. Соски болезненно напряглись.
Усилием воли Джессика заставила себя игнорировать доносящиеся из-за стены звуки…
Какое блаженство — оказаться в конце концов между прохладными простынями, опустить на подушку усталую голову и отгородиться от всего остального мира. Завтра, сонно подумала Джессика, завтра я уберусь отсюда. И уснула…
Вертолет падал и падал, а Тэд горел и горел, кричал, и звал ее, и умолял спасти его…
— О нет! — закричала Джессика… и проснулась, обливаясь холодным потом.
Задыхаясь, она сбросила простыню и села на кровати, не понимая, где находится и что происходит. Потом моргнула несколько раз, огляделась, догадалась, что это был сон, и начала тереть виски, убеждая себя, что брат еще жив. Но самовнушение помогало мало. Ей просто необходимо было выбраться из комнаты и позвонить в больницу, выяснить, как Тэд.
Она вскочила, но внезапно все вокруг закружилось, в глазах потемнело, и Джессика упала на пол. Отдаленный гул становился громче, все приближался, превращаясь в стрекот вертолетных лопастей, пока наконец не заглушил все звуки…
Глава 4
Сознание стало постепенно возвращаться к ней, и Джессика почувствовала, что ее больно хлопают по щекам. Открыла глаза и окончательно пришла в себя, увидев склонившегося над ней Найджела.
— Какого черта… — начал он, увидев, что она очнулась.
— Извини, что разбудила, — пробормотала Джессика. — Мне приснился кошмар, я хотела встать, но голова закружилась…
Надо отдать ему должное — больше объяснять не понадобилось. Найджел сорвал с постели шелковое покрывало, завернул в него Джессику, поднял на руки и понес в кухню.
Там бережно усадил на стул, не переставая что-то бормотать себе под нос, включил вентилятор, направил на нее, достал из холодильника бутылку минеральной воды и налил в стакан.
— Пей! — скомандовал он. — Когда ты пила в последний раз? Не знаешь? Вот то-то. Маленькая идиотка, довела себя до обезвоживания.
Отсюда и кошмары, и головокружения. Давай-давай, не спорь!
Она покорилась и припала к протянутому стакану, как к источнику жизни. Пузырьки приятно защипали язык и освежили пересохший, будто опаленный рот. Моментально осушив стакан, Джессика схватила бутылку, налила еще, снова выпила и откинулась на спинку стула, блаженно закрыв глаза. В голове было пусто, но ничего не гудело и не кружилось. Какое облегчение!
Немного придя в себя, она взглянула на Найджела и обнаружила, что он стоит, прислонившись к стене, и разглядывает свои босые ноги. Бледный, измученный, с пробивающейся щетиной и всклокоченными волосами.
— Извини, что разбудила, — снова повторила Джессика.
— Я не спал, — ответил он таким тоном, что она сразу поняла: он лежал и думал о Кэтрин, вспоминал, как любил ее, и горевал, мечтая повернуть время вспять, чтобы в их жизни прошедших суток как не бывало.
Ее сердце перевернулось от жалости и сострадания. Ей хотелось прикоснуться к нему рукой, сказать что-нибудь ласковое, что если и не поможет в горе, то хоть покажет, что он с ним не один на один. Но слова не находились, не существовало таких слов, и она даже не отваживалась произнести дорогое ему имя, потому что в последний раз, когда упомянула Кэти, Найджел взорвался, словно бомба.
