Не названа в романе и дата перехода Мартыном границы. Перед уходом в Зоорландию Мартын приезжает к матери, в сентябре 1924 года. Приезд его приходится, видимо, на конец месяца; о том свидетельствует итоговая фраза, относящаяся к погоде: «Сентябрь был жаркий, погожий» (с. 198). Мартын проводит в доме дяди менее двух недель, в течение которых знакомится с Грузиновым.
В первую декаду октября, во вторник (с. 199), который выпадает в 1924 году на 7 октября, Мартын едет в Берлин. Он прибывает туда в среду, т. е. 8 октября. Указание на начало октября делается в тексте посредством цитаты из Пушкина: «…прекрасны были теплые рыжие оттенки листвы, — „унылая пора, очей очарованье“…» (с. 212). Это строка из стихотворения «Осень», которое начинается со слов: «Октябрь уж наступил…»[121].
Итак, 8 октября Мартын встречается с Дарвином и говорит: «Я дам тебе четыре открытки, будешь посылать их моей матери по одной в неделю, — скажем, каждый четверг» (с. 228). «В среду он (Дарвин. — Н. Б.) получил толстый пакет из Риги и нашел в нем четыре берлинских открытки…» (с. 232). Это среда — 15 октября. «В четверг утром… он опустил первую» (с. 232) — 16 октября. «Прошла неделя, он опустил вторую» (с. 232) — 23 октября. «Затем он не выдержал и поехал в Ригу, где посетил своего консула, адресный стол, полицию, но не узнал ничего. Мартын словно растворился в воздухе» (с. 232).
Надо полагать, что Мартын перешел границу между 16 и 23 октября. Таким числом может быть 19 октября, лицейский праздник, многократно воспетый Пушкиным, день сходки друзей. На вопрос Грузинова: «Зачем?» — Мартын отвечает: «Повидать родных в Острове или Пскове» (с. 202). Близ Пскова в Михайловском отбывал свою северную ссылку Пушкин.
30 октября Дарвин опустил третью открытку, в пятницу 31 октября отправляется к Зиланову (с. 232). «Прошло еще несколько дней…» (с. 234), и Дарвин едет в Швейцарию известить мать Мартына.
Описание природы в Швейцарии читается как законспирированная пушкинская строка: «ноябрь вдруг отсырел после первых морозов» (с. 234). Ср. у Пушкина: «И ют трещат уже морозы…». Это начало той самой строфы «Евгения Онегина», из которой заимствован образ «гуся, ступающего на лед», поэтически маркирующий день именин героя — 9 ноября. Прозаическое воспроизведение 1-й строки XLII строфы, связанной в тексте с определенной датой, служит своеобразным указателем на нее. Символично, что день перехода Мартыном границы (19 октября) и день извещения матери о его исчезновении, он же день его именин (9 ноября), приходятся в 1924 году на воскресенье (см. финал главы III настоящего издания.).
Образ Мартына содержит еще одну важную для понимания романа аллюзию на «Евгения Онегина». Онегин — фамилия речная. С рекой, путешествием по воде, связана главная тема образа Мартына. Перекличка реализуется в имени героя: Мартын — общее название водных птиц (Larus Sterna)[122], в число которых входит и чайка, и рыболов. Этот скрытый в имени образ — пародийное отражение пушкинского гуся, который оказывается эмблемой дня именин Мартына. И гусь и мартын — птицы водные, не певчие, как и сам герой романа, который, как было замечено выше, лишен литературного дара[123].
2. Мифологизм
Содержание романа «Подвиг», как указывалось выше, изложено на двух уровнях: реальном и фантастическом. Восприятие действительности как мира волшебного обусловлено точкой зрения самого героя. «Подлинной жизнью» Мартына была та, «которой он жил в мечтах» (с. 23). Сознание героя непрерывно переплавляет реальность в вымысел, а сфабрикованные фантазией образы утверждает как реальные. Фантастический смысл обретают картины прошлого. Так, Крымское побережье преображается в «Крымское лукоморье» (с. 170), — условие сказочности локуса реализуется за счет отсылки к пушкинской поэме-сказке, к прологу из Песни первой «Руслана и Людмилы». Это произведение, фантастическое по своей природе, становится одним из постоянных текстов-адресатов романа. Аллюзия на него в «Подвиге» повторяет пушкинскую, сделанную в «Евгении Онегине»[124]. Отмечу и календарную соотнесенность поэмы и романа: написанная в 1824 году, она воспроизводит сказочную Русь, в которую через сто лет (в 1924-м) уходит герой «Подвига»[125].
Обработке фантазией подчинены картины настоящего[126] и будущего[127]. Именно воображение Мартына становится методом познания. Вместе с Соней «они изучали зоорландский быт и законы…» (с. 171). Отсюда представление о картине мира сочетает элементы реальные и ирреальные, что придает художественному пространству «Подвига» свойства пространства мифологического.
Сочинение Набокова прочитывается как роман-миф. Текст моделируется по образцам «Одиссеи» и «Энеиды» — двух канонических произведений о странствующем герое. Поэма Вергилия, как известно, была сознательно ориентирована на греческий образец. Римский поэт подчеркивал связь своего произведения с Гомером, почти все эпизоды его поэмы имеют прототипы у Гомера. Как пишет М. Л. Гаспаров, «Эней путешествует не по неведомым сказочным морям, а по местам, где уже побывали троянские и греческие колонисты»[128].
Набоков в «Подвиге» по-своему следует за Вергилием (см. финал главы) и создает свое произведение с постоянной установкой на «Энеиду» и, следовательно, на «Одиссею» Гомера. В реальном пространстве романного мира то и дело проступают черты пространства мифологического, уже обжитого героями Вергилия и Гомера. Так, на юге Франции по вечерам Мартын «шел покурить и погрезить к пробковой роще… Воздух был нежен и тускловат… и террасы олив, и мифологические холмы вдалеке… все было немного плоско и обморочно…» (с. 189).
1. Мифологический герой.
Образ Мартына, главного героя, странствующего изгнанника, мыслится как отражение образов Одиссея и Энея. Подобно Энею, Мартын покидает берег родины весной (с. 33). Изгнание обоих вынужденное.
Эней покидает Трою с отцом, Мартын с матерью. Эней — «роком ведомый беглец»[129], ему поручена великая задача: «Италийское царство и земли Рима добыть»[130]. Мартын проникается сознанием своего таинственного долга, постигает назначение своего изгнанничества. В Кембридже Мартын так и не выбрал бы науки, «если б все время что-то не шептало ему, что выбор его несвободен, что есть одно, чем он заниматься обязан… он впервые почувствовал, что в конце концов он изгнанник, обречен жить вне родного дома. Это слово „изгнанник“ было сладчайшим звуком… Блаженство духовного одиночества и дорожные волнения получили новую значительность. Мартын словно подобрал ключ ко всем тем смутным, диким и нежным чувствам, которые осаждали его» (с. 76).
Но если задача Энея постоянно декларируется, прославляется, то цель путешествия Мартына, наоборот, замалчивается, окружается тайной. Пример из разговора Мартына в поезде: «Эта экспедиция научная, что ли?» — спросил француз… «Отчасти. Но — как вам объяснить? Это не главное. Главное, главное… Нет, право, не знаю, как объяснить» (с. 179).
Набоков прибегает к приему табуирования слова-объяснения, чем придает ему смысл магический. Запрет на произнесение ведет к характерному для мифологических текстов синонимическому варьированию, иносказанию. Пародийный эффект в подборе синонимических определений возникает в результате попытки уравнения сакрального и профанного. Еще пример из разговора в поезде: «Дело в том (говорит Мартын. — Н. Б.), что я предполагаю исследовать одну далекую, почти недоступную область»… «Я всегда утверждаю, — сказал француз, — что у наших колоний большая будущность. У ваших, разумеется, тоже». — «Я собираюсь не в колонии. Мой путь будет пролегать через дикие опасные места…» — «Вы, англичане, любите пари и рекорды… На что миру голая скала в облаках? Или… айсберги… полюс, например?» — «… Но это не только спорт. Да, это далеко не все. Ведь есть еще… любовь, нежность к земле, тысячи чувств, довольно таинственных» (с. 178–179).
Задача Мартына приобретает значение сакральной сверхзадачи. Она реконструирует, подчиняет себе мир героя, который в его глазах теряет прежние оценочные критерии. Для персонажей пространства общественного смысл задачи не ясен. Так, Дарвин говорит Мартыну: «Я только не совсем понимаю, зачем это все» (с. 228).
Вместе с тем в романе заявлен «зримый» маршрут героя. Мартын говорит Дарвину: «…я собираюсь нелегально перейти из Латвии в Россию… на двадцать четыре часа, — и затем обратно» (с. 228).
В романе «Подвиг», как и в поэмах Гомера и Вергилия, в образе главного героя символическая значимость преобладает над образной конкретностью. Моделью поведения заявляется геройство. «В науке исторической Мартыну нравилось то, что он мог ясно вообразить, и потому он любил Карляйля» (с. 74). Шотландский писатель Томас Карлейль (1795–1881) — автор знаменитой книги «Герои, культ героев и героическое в истории».
