Но устои власти его колебались.
Главы иных племен и родов хуннов сами не прочь были, прикрывшись щитами верных дружинников, шагнуть в опустевшую белую юрту кагана. Народ роптал: «Князья и старейшины разбогатели, разграбив шатры массагетов, а мы голы и босы. И многочисленны семьи наши, и малы стада!..»
Но недаром приносил Модэ обильные жертвы кровожадным хуннским богам и духам предков! Они не обидели его умом.
— О чем тужите вы? — сказал молодой каган старейшинам и народу. — Вы хотите править обширными землями? Они перед вами! Вы хотите жить в роскоши и богатстве? Оно само идет к вам в руки!
Взгляните вокруг. Далеко на западе раскинулся Хорезм, богатый золотом и шелками. Там живут прилежные земледельцы и умелые мастера, которые будут хорошими рабами. В солнечной Согдиане жители разводят коней, на которых впору ездить богам, а не людям: зато и зовут их «небесными»!
На севере у Меч-моря[17] добывают чудесный и лучистый камень, из которого делают священные кольца. А сколько ценных мехов имеют динлины на Великой реке! И всем этим могут овладеть отважные хуннские воины, чья рука привыкла лежать на рукояти меча, а глаз — верно целит стрелу в сердце врага. Мы будем владыками мира!..
Время благоприятствовало хуннам. Динлины на севере были сильны и отважны, но, отрезанные друг от друга горными хребтами, их племена не знали единства, и хунны разбили их поодиночке. Самые упорные погибли в битвах, оставшиеся в живых сложили оружие к копытам каганского коня.
Пришла очередь восточных и западных иноземцев испытать стремительный удар конницы Модэ…
Непрерывные походы приносили новые богатства князьям, а воины гибли в лесах у Меч-моря, в пустынях запада, на плодородных хлопковых полях Согдианы и Хорезма. Отцы теряли сыновей, семьи — кормильцев. В руки бедных кочевников перепадали лишь крохи от несметных сокровищ, накопленных вельможами и каганом.
Вновь над хуннами сгустились грозовые тучи. Перед лицом хуннского нашествия земледельцы Хорезма и Согдианы на время забыли былую вражду с кочевыми саками и массагетами. Дрогнули пески Турана под тяжкой поступью панцирной хорезмийской конницы, поддержанной стремительными, словно сайгаки, лучниками кочевников. И пришлось хуннам отступить на восток в родные степи.
На берегах Великой реки динлины поднимали восстание за восстанием, и каждому новому кагану первый поход приходилось начинать в землю Динлин.
Вновь заколебался хуннский престол, но власть над обширными землями еще тревожила мечты честолюбивых князей и родственников кагана, потомков великого Модэ, сына Туманя. Сотни претендентов устремили взоры к ставке повелителей державы Хунну. Престол переходил из рук в руки, и над головой каждого нового кагана в день и час его воцарения нависали обнаженные мечи, на которых еще дымилась кровь свергнутого предшественника.
В это смутное время попытался овладеть престолом и Узун-Дугай.
И вот, изгнанный из родных степей, ждет он у порога того, кто в иное время должен был бы с поклоном распахнуть ворота перед ним.
Но даже и теперь Узун-Дугай готов был любой ценой добиваться почестей со стороны динлинского наместника.
Что скажут его собственные приверженцы, если узнают, что он — потомок каганов — унизил себя, признав «низкорожденных данников» равными «владыкам народов» — хуннам?
А какой удар для Ойхан-кагана, когда тот узнает, что не его, а Узун-Дугая чествуют в земле Динлин как властелина державы!..
Вскоре вернулся сановник.
— Согласно уставу приличий, — обратился он, кланяясь князю, — уважаемый гость наш, войдя в зал, должен первым приветствовать достопочтенного правителя динлинов. При этом князю Дугаю во время церемонии надлежит стоять, а правитель будет сидя беседовать с ним.
Узун-Дугай порывисто поднялся с ковра, на котором сидел. Рядом с ним встал тщедушный со сморщенным лицом и седыми бровями Улачжайту.
— Почтенному наместнику должно быть известно, — заговорил он, предупреждая князя, — что хунны, господа этой страны, не могут первыми оказывать почтения динлинам, равно как и их правителям.
— Однако, — спокойно возразил сановник, — наши гости знают, что покойный каган пожаловал правителю титул западного чжуки-князя,[18] а западные чжуки-князья, занимая третье после кагана место в государстве, всегда были выше князей Дугай.
— Не должно забывать, — вкрадчиво заметил Улачжайту, — что так было, пока западные чжуки-князья принадлежали к роду каганов. Ныне же западный чжуки-князь не только не потомок кагана, но даже не принадлежит к племени хуннов! Между тем князь Дугай не только хунн, но и потомок великого кагана Модэ!
— А вы не забыли, наши уважаемые гости, — сказал сановник, — что род Эллея породнился с хуннами и что жена правителя — дочь покойного кагана! Кроме того, пристало ли пришедшему за поддержкой держать себя господином?
При этих словах Улачжайту, заметивший нетерпеливое движение князя, резко переменил тон:
— Довольно! Степные воины не терпят унижений. Мы покинем это место, но пусть динлины пеняют на себя! А кто попробует задержать здесь князя и его людей, пусть знает, что орде дан приказ действовать независимо от того, вернемся мы или нет. Воины князя сдали при входе оружие и доспехи, но никто не потребовал у них снять броню, скрытую под халатами, и сдать оружие, спрятанное в складках одежды.
При последних словах на лице сановника мелькнула тревога:
— Я передам правителю ваши слова, — проговорил он, отступая к двери.
Оставшиеся в зале хунны с опаской посматривали по сторонам. Сам Узун-Дугай, несмотря на горячий нрав, понимал, что любой неосторожный шаг может погубить и его и тех, кто пришел с ним в землю динлинов.
— Улачжайту, — проговорил он вполголоса, — я думаю, что нам все же придется принять то, что предложат нам эти дети волка.
— Ты мудр, повелитель, как и подобает будущему кагану, — отозвался Улачжайту, — следует пожертвовать кое-чем в настоящем ради блистательного будущего.
Сановник снова появился в дверях. Лицо его выражало непреклонность. Гордо подняв голову, он заговорил, чеканя каждое слово:
— Почтенный правитель земли и народа Динлин западный чжуки-князь в неизреченной мудрости своей дает ответ: «Князь Дугай прибыл к нам гостем и союзником, поэтому я согласен встретиться с ним стоя посреди приемного зала. Но приветствовать меня князь должен первым. Такое решение не может унизить ни динлинов, ни хуннов. Если же хунны будут и далее упорствовать, пусть скрестятся мечи и великий дух неба решит, на чьей стороне справедливость!».
